The City of Chicago

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The City of Chicago » Фактическое прошлое /Flash-back/ » Бар «La Adivinanza». Нью-Йорк. Через 10 лет, после событий игры.


Бар «La Adivinanza». Нью-Йорк. Через 10 лет, после событий игры.

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Небольшой бар в одном из закутков латиноамериканского квартала. Неброская деревянная вывеска снаружи, подсвеченная уличным фонарём и несколькими диодными лампами, скрипучие деревянные двери. Место только для своих.
На улице холодно и сыро, с чёрного неба сыплются неторопливые крупные белые хлопья. Иногда в узкий переулок залетает порыв ветра, начинает метаться по нему, поднимая снег с земли и бросая его прохожим в лица и за шиворот. Зима в этом году выдалась неважная. Мести должно на Рождество, а с Рождества уже две недели прошло, а всё метёт.
В самом баре приглушенный желтый свет, тепло, и отовсюду слышна гремучая испано-английская смесь. Речь то там, то здесь, переходит в крики и ругательства, но до драки не доходит.
Здесь тёмные старые деревянные полы, стены – обшарпанная штукатурка и выцветшие обои в цветах. Мебель – деревянная, массивная. Такой можно ударить приятеля по голове. А можно уговорить какую-нибудь цыпочку станцевать на таком столе севильяну.
В баре – неразбавленное пиво, в меню – простая сытная еда, в основном сборная солянка из латиноамериканской и испанской национальной кухни. Бармен – латинос лет пятидесяти с сединой в волосах, высокий и массивный, всё время перекидывающийся скабрезными шутками с посетителями за стойкой.
В дальнем конце бара – деревянный помост, рядом с которым стоит старый потёртый, отлично настроенный рояль. Здесь всегда только живая музыка – обычно играет один рояль – старые мелодии танго, тех времён, когда его танцевали сутенёры и проститутки, что-то известное, с национальным подтекстом, всеми любимые застольные песни, которым так хорошо подпевать. Иногда на помосте выступает приглашенный ансамбль, но чаще туда приходят потанцевать посетители. Танго, мамба, меренга, чача – слыша этот ритм, они просто не могут удержаться.

2

Бывшая Анна пришла, как всегда, к открытию бара. Она выходила очень рано – дорога занимала много времени, несмотря на то, что она снимала небольшую каморку в этом квартале. На улице завывал ветер, и снег бросался прямо в лицо, которое она до носа заворачивала в большой чёрный платок, оседал на ресницах и выбившихся из пол платка волосах. Она постукивала перед собой палкой и неторопливо шла по улицам. Снаружи в эту пору всегда было темно. В баре огоньки чуть расцвечивали простиравшуюся перед ней темноту лёгкими цветными всполохами.
Женщина вошла через служебный вход и привычно повесила пальто в шкаф, чуть поискав вешалку рукой. Она осторожно, на ощупь, поправила уложенные в пучок волосы и переодела обувь на удобные чёрные туфли на низком каблуке.
- Ола, Вьеха!
Она повернулась на звук и нейтрально ответила в темноту:
- Ола!
Здесь её как-то сразу стали звать по фамилии. По исправленным документам её звали Энкарна Вьеха и Экс-Анна каждый день, каждую секунду, привыкала к своему старому-новому имени. У неё по-прежнему не было права именоваться Энкарной Магдаленой Хеленой Марией Рохас Торнеро, но всё равно, когда её, хотя бы иногда, называли Энкарной, вместо холодного Анна, от которого веяло Великобританией, и бледными аскетичными женщинами туманного Альбиона, у неё становилось немного теплее на душе.
Башня была разрушена. До основания. То, что не снесло взрывчаткой, сломило время. Теперь через руины тёк ручей, а на камнях росли травы и деревья.
Она постояла и покурила немного на пороге, кутаясь в платок и всматриваясь в даль, скорее по привычке.
Анна почти не изменилась. У неё не было необходимости двигать глазами, поэтому основная часть мимических морщин её миновала. Чуть похудела, черты ещё более заострились, в углах рта и на лбу залегли первые складки. В русые волосы закралась седина. Она по-прежнему одевалась в длинные глухие наряды, только теперь это по большей чести были платья. Она привычным жестом затушила окурок о край жестяного ведра на входе. И пошла внутрь. Ей хотелось разыграться до открытия.
- Ола! Ты как сегодня, Вьеха? – окрикнул её бармен, он же хозяин заведения. - Погодка нынче та ещё. Если там пойдёт дальше, будем посылать кого-нибудь встречать тебя.
- Ола! – она помахала ему, глядя в ту сторону, откуда доносился его голос и аккуратно села на стул перед роялем, - Я ценю твою заботу, Рамиро. – она почти счастливо улыбнулась куда-то в пустоту. – Я пока могу ходить сама.
Рамиро Норьега ответил ей раскатистым смехом. У него был красивый низкий голос.
Когда Энкарна пришла в этот бар, она уже почти ничего не видела. Можно сказать, что она пришла сюда умирать. Поэтому она толком не знала, как Норьега выглядит, помнила только, что его тень, закрывавшая от неё свет, была довольно массивна, а ещё, кажется, у него были светлые волосы. Или седые. Но у него был низкий красивый голос. Впрочем, она всех здесь узнавала по голосам.
- Самостоятельная ты моя. Подожди, я тебе сейчас чего-нибудь смешаю.
Энкарна наклонилась над инструментом. Несколько клавиш, пару аккордов, время для выбора.
Рядом с ней послышался лёгкий стук. Женщина точно знала, что это опустился на крышку бокал с какой-то безумной смесью, «специально для неё». Вьеха немного поискала его рукой, пока раздражённый Рамиро не сунул бокал прямо ей в руку, и пригубила. Что-то горячее и сладкое, без алкоголя, зато с ягодами и фруктами, которые тыкались ей в губы. Энкарна улыбнулась.
- Спасибо.
Она знала, что Рамиро любит долгие протяжные баллады. В зале кроме них никого не было, а когда начнут приходить первые, уставшие после работы посетители, им тоже, захочется расслабиться. Она мягко извлекла из инструмента первые аккорды. Из его тёплого деревянного нутра донёсся чистый густой звук, который она так любила.
- …Luna quieres ser madre
Y no encuentras querer
Que te haga mujer…

Она пела тихо, что бы не нарушать какого-то внутреннего чуда происходящего. Уже много лет она взращивала в себе способность радоваться тому, что имеешь. В последние годы это свойство стало особенно ценным.

Через несколько часов, когда люди, набившиеся в зал, уже отогрелись, Энкарна чуть вздохнула и бодро заиграла знакомое каждому латиноамериканцу с пелёнок вступление. В зале одобрительно зашумели, а когда улыбающаяся женщина тихо запела, то услышала, что из зала вместе с ней вступило сразу несколько человек.
Она любила эти вещи – не слишком сложные технически, зато требующие… затейливости интонаций что ли? На эту работу нельзя было приходить в плохом расположении духа, угнетённой и напуганной. Инструмент сразу же давал всем (всем!) знать о том, что именно у тебя на уме.
«Если бы ты знала, что я все еще в душе храню ту нежность, которая была к тебе…»

Песня: Leticia Aragon - La Cumparsita

Отредактировано Анна Сноу (2010-08-01 00:02:10)

3

Руки в карманах шерстяного пальто, лицо на треть скрыто в  обманчиво-небрежном , обмотанном вокруг шеи шарфе, непокрытую голову венчает  горсть бисного снега, осевшего также на плечах и кожаных ботинках. Мужчина не выглядел на «миллион баксов», не тянул даже на «миллион песо», однако в квартале объединяющем испано-и  португалоязычные народы ему бы подошел эпитет –идальго. В 20-х годах 21 века, средневековые понятия и определения кажутся археологической древностью, но пока в стремительно несущемся времени искажающем пространство вокруг, существуют клочки нетронутого прошлого, наполненного самобытностью, традициями и культурным наследием, есть слабая надежда на воссоздание той толики покоя и уюта, что все еще способна согреть продрогшую душу проникновенной канте-хондо:

Бьется о смуглые плечи
бабочек черная стая.
Белые змеи тумана
след заметают.

  И небо земное
  над млечной землею.

Арно вошел в заведение замешанное на контрастах человеческих страстей: светлой грусти и безудержной радости, пьянящего забвения слез и лихорадочного возбуждения предшествующего знатной драке. Все это было знакомо и близко до удушающей тесноты в левой части груди. Это как вернуться домой. Вернуться в дом, которого никогда не было...
Де Монсальви всегда считал себя французом, хотя по смеси кровей его можно было отнести к разряду типичных,  современных латиноамериканцев отличающихся своеобразным расово-генетическим составом с преобладанием  европейской крови. Арно всегда считал себя французом, несмотря на то что его биологическим отцом является испанский крестный криминального семейства. Он главным образом считал себя французом, потому что признать себя испанцем равносильно тому, что признать за собой добродетели присущие данному народу: отвагу, честь, глубину, страсть в чистом ее виде. Арно слишком погряз в играх современной суетной трясины, наносной светский лоск, манеры и пустословие –ключ к успешному выживанию, которым де Монсальви овладел, если не в совершенстве, то в достаточной степени, чтобы заменить выживание жизнью. Казалось бы, за плечами тридцать девять лет наполненных секундами-часами-днями-месяцами хождения по лезвию острой бритвы, безотчетным риском, оказался ли он оправданным? -тысячу раз «да»! Благодарность и восхищение привели мужчину извилистой тропкой к тому человеку, который многие лета ранее не позволил равнодушным мойрам оборвать нить жизни главе масти кубков. Девичьи пальцы удержали тонкий баланс между жизнью и смертью, не больше ни меньше.

Идет она пленницей ритма,
который настичь невозможно,
с тоскою в серебряном сердце,
с кинжалом в серебряных ножнах.

Заметив, что с одежды и волос стекает прохладными струями талый снег, мужчина поспешил в глубину помещения собирая на себе косые взгляды, в которых читалось «чужак»! де Монсальви не смел смотреть на сцену отчаянно оттягивая момент соприкосновения с прошлым во плоти, он настойчиво заставлял стены этого бара принять его, раздувая ноздри и втягивая в себя прелый запах исходящий от деревянной мебели,  вплывал и растворялся в мелодии извлекаемой из громоздкого инструмента все теми же тонкими пальцами…

Арно сел на стул супротив здоровенного детины, по всей видимости бармена, подушечки пальцев безотчетно прошлись по видавшей виды барной стойке, казалось та хранила тепло горячих сердцем и темпераментом посетителей таверны и уж ей то было о чем поведать забредшему на огонек чужеземцу. Залпом опрокинул стопку текилы, крепленный вкус агавы обжег небо мужчины проникая пульсирующим потоком внутрь.  Верхняя одежда растворилась в небытие вместе с ушлой девицей с прибранными в строгий узел смоляным волосом. Теперь. Готов.
Расфокусированный взгляд исподлобья в неверном изображении которого она- птица-феникс, Энкарна- Анна…

Куда ты несешь, сигирийя,
агонию певчего тела?
Какой ты луне завещала
печаль олеандров и мела?

  И небо земное
  над млечной землею (с).

-Амигос, передай сеньорите Вьеха в перерыве, что к ней пришел должник…- в устах мужчины это звучало столь же естественно, сколь и дико. Испанский -вполне приличный. Несмотря на простоту одежды, по всему было ясно что данный субъект птица не здешняя и должником быть ему несколько не к лицу…
Хотя кто знает, что за камень у чужака на сердце, когда глаза его наполняются болью при взгляде на пианистку? Только опасаться человека с такими щенячьими глазами не стоит, так и знайте, ребята! Кивок головы в сторону кучки застывших в немом ожидании молодчиков и напряжение в небольшой зале сошло на нет. Снова вибрация сильных голосов подхватила легкий темп мелодии, топот башмаков и перезвон столовой утвари сдобрили атмосферу яркими, пряными нотами. Нью-Йорк остался где-то на задворках памяти, здесь и сейчас правит балом эхо далеких канкистадоров.

* Поэма о цыганской сигирийе - Стихи о канте хондо, 1921
Поступь сигирийи.
Гарсия Лорка

4

Когда она отошла от инструмента, что бы выйти и покурить на улице, к ней подошла молоденькая официантка, Гарсия, и сказала, что за стойкой её ждёт какой-то человек. Должник. Красивый мужчина, добавила Гарсия и по-девчоночьи хихикнула. Женщина чувствовала её смущение, удовольствие и яростное любопытство и ей даже не надо было видеть для этого глаза Гарсии.
Должник? У Энкарны была пара мыслей на этот счёт и ни одна не была достаточно утешительной. Впрочем, если человек приходит к тебе как «должник», есть шанс, что он не будет требовать ничего от тебя.
Она докурила и пошла обратно. Запах её сигарет смешался с царящим в зале дымом. Вьеха прошла через зал, кто-то вдруг взял её за руку.
- Аккуратней сеньора, здесь выбоина в полу, - это был кто-то из завсегдатаев.
Женщина благодарно кивнула в пространство. Она ходила неторопливо и очень плавно, как ходят слепые люди. Тонкая подошва туфель, хоть и не оберегала от холодного пола, зато позволяла чувствовать все швы в каменном полу.
- Рамиро, Гарсия сказала, что меня здесь ждут.
Только сказала это, как почувствовала. То ли это был запах, то ли просто ощущение присутствия. Пальцы на поверхности стойки вздрогнули.
Интересно, как он выглядит сейчас? Последний раз они виделись лет 5 назад. Анна не любила прощаний, она просто отправила де Монсальви записку. Она просила отпустить её, хотя бы в знак признательности. И её отпустили. Тогда почему? Неужели на время?
Она по своему была привязана к этому человеку, но эта встреча воскрешала многое из того, что воскрешать не стоило. Запах дыма, узоры проводов.
А ещё страх. Она помнила, как ползала на коленях по офису. Был поздний вечер, она плохо видела, а испуганная секретарша рассказывала ей, каких цветов и марок провода она брала в руки. И всё время Анне казалось, что секретарша не в состоянии отличить зелёный от красного. Она нервничала, светила перед собой сверхярким фонарём, но всё равно безостановочно боялась, что зрение её обманывает. Это был очень страшный день,  всё было сделано отлично – красивая сложная система. Сапёры не могли попасть в здание и разминировать его снаружи тоже не смогли. Даже если бы хоть кто-то знал, что сапёров надо вызвать. Телефонная и видеосвязь блокировалась. Пожалуй, ничто не смогло бы спасти мсье Арно де Монсальви, кроме небольшой, тщательно хранимой в секрете «дружбы». Тот, кто придумывал этот план, явно не ожидал, что с ним в одном офисе окажется один из лучших подрывников города.
Она это сделала. Разгадала всё. Успела. Не в последние секунды до взрыва, конечно, как обычно показывают в американских боевиках, но что-то вроде того. Таймера, собственно, вообще не было. Она отделила все детонаторы от зарядов, и сидела посреди зала для переговоров в кресле, чувствуя, как противно потеет спина и затылок под тяжёлым пучком волос. И всё ждала назначенного времени, потому что только тогда она бы точно узнала, все ли заряды она нашла.
Сотовая связь восстановилась, и тогда-то Анне и стало по-настоящему страшно. Потому что пока её глушили, воздействовать на детонаторы дистанционно было невозможно. Теперь у них была возможность отправить сообщение наружу, но времени… времени уже не осталось. У де Монсальви просили что-то в замен на жизнь, но то ли уверенный в Анне, то ли просто подчиняясь собственному безрассудству, он заявил тогда, что «они» могут жать на кнопку сколько хотят. И ведь нажали.
Но взрыва не было.

Кажется, именно в тот день ей по-настоящему захотелось уехать из Чикаго навсегда.
Или на следующий. Когда в ярком свете утреннего солнца она рассматривала свои волосы, в которые начала закрадываться седина.
- Мсье?

5

Упустил момент, когда последний аккорд растворился в помещении и гомон посетителей  заполнил образовавшуюся звуковую пустошь. Арно не стал крутить головой выискивая среди прилипших  друг к другу  массивных столов осажденных шумными компаниями, тонкую фигуру Анны. Перекинулся парой фраз с барменом, который крепко задумавшись жевал уголок нижней губы, затем медленно кивал седовласой головой, будто некое решение давалось тому не без труда. Бывшая Сноу вплыла в залу фрагментом ночного неба, темная и загадочная , как лакированная поверхность рояля скучающего на помосте в ожидании знакомой ласки, которую незрячая пианистка дарила с каждым уверенным касанием клавиши. Старая фамилия- Сноу, что теперь ей  этот набор букв? Холод ли пронизывающий тело, хлопья ли снега оставляющие влажные пятна на одежде и колючие поцелуи на зимнем ветру? Эхо дробящее каждое слово на десятки льдистых  слогов, как и прежде.., как и тогда, когда спокойная и уравновешенная «англичанка» служила неприметным лаборантом в Институте Генной Инженерии имени Самуэля Фирса,  как тогда, когда юная Энкарна Магдалена Хелена Мария Рохас Торнеро взрывала церковь в Гранаде и небоскреб близ Чикаго. Энкарна- Анна так и осталась непостижимой женщиной, что-то за гранью понимания бывшего отца мафиозного семейства, которому только и оставалось что уповать на интуицию, когда дело касалось таких полезных для клана людей, чьи таланты внушают благоговейный трепет.

Арно следил за осторожной походкой женщины, несмотря на свой недуг Анна по-прежнему казалась самодостаточной. Присущая испанцам гордость не была чужда и ей, вся ее гипертрофированная самостоятельность и желание быть сильной выдавали в ней натуру цельную, за исключением одной детали…Мисс Сноу всегда хотела быть полезной, свою работу она выполняла аккуратно до педантичности. де Монсальви помнил, как она носилась с этим полу выжимшим из ума ученым, ее привязанность к мистеру Фирсу бросалась в глаза даже Арно, который был далек от личной жизни своего соперника по игре «Таро», но безопасности ради приходилось изучать досье даже на подчиненных туза мечей. Так он и наткнулся на загадочную мисс Сноу.
В те годы, когда молодой бастард перекочевал из Франции в  Барселону, криминальную общественность да и не только оную, взбудоражил подрыв церкви в Гранаде. Тузу кубков пришлось не мало потрудиться, чтобы собрать разбросанные по всему свету паззлы от единой мозаики, при грамотном составлении которой обозначался портрет Анны- Энкарны- Сноу- Вьехи.

Тень улыбки коснулась высохших на морозе уст мужчины. Он всегда позволял себе ее, вспоминая день , когда Анна подарила ему вторую жизнь. Или третью? Первый раз его шкуру спас сводный брат, Диего, все в той же Барселоне. Ох уж эти испанцы, что красной нитью пронизывают жизнь Арно прохудившуюся от ран нанесенных судьбой ублюдку и приблудышу, пропитавшуюся запахом пороха и смрадом предательства.
Испарина, что оросила напряженное чело Анны, когда она сосредоточенно работала с проводами детонатора, крепко впечаталась в память  мужчины. Одно неверное движение и оба предстали бы пред ликом Плутона, суд которого был бы краток и безжалостен, де Монсальви по- справедливости заслужил все круги Адовы, которые так живописно описал Алигьери в своей бессмертной «Божественной Комедии». Гордыня не позволила тузу сдаться и пойти на попятную, со стороны его подчиненных было форменным кретинизмом столь безоглядно подвергать свои жизни смертельной опасности, но либо приближенные  де Монсальви были столь же безрассудны, либо преданность их была равносильна этому определению. Арно так и не понял, как следует расценивать отвагу Анны, побег ее он также оценил неоднозначно…

-Здравствуй, Энкарна…- это имя звучало совершенно естественно, оно подходило женщине, что стояла сейчас перед ним, котороая словно шестым чувством угадала его присутствие. В голосе мужчины не было  ничего, что вызывало  тревогу, так здороваются старые, тепло относящиеся друг к другу приятели. Так относился к ней Арно.

-Вьеха, сделай перерыв. Гарсия накроет стол в нише- что означала эта «ниша» гость понял, только увидев куда направляется молоденькая работница бара, а именно в отдаленный угол залы, откуда, впрочем, открывался отличный обзор на все помещение- Угоститесь, как следует, синьор- бросил бармен, которого пианистка назвала Рамиро. Его темные глаза с озабоченностью родителя смотрели то на Вьеху, то на гостя. Арно благодарно кивнул и взял женщину за локоть:

-Энкарна…-протянул он задумчиво, где-то в густоте баритона прозвучала тоска.

6

Её теперь часто брали под локоть – то, чего она никогда не позволяла людям в своей прошлой жизни. В Испании она была достаточно самостоятельна и самоуверенна, а потом… а потом она просто ненавидела это.
Сейчас Энкарна относилась к человеческим прикосновениям… немного иначе. Не то чтобы она начала относиться проще и философски именно к ним, скорее просто к жизни в целом. К тому же в какой-то момент, оказавшись в этой темноте, женщина вдруг поняла, что это единственный её способ «обнаружить человека». Иногда она просыпалась ночью в собственной квартире и ей казалось, что она оказалась в полной безнадёжной депривации.
Она одевала слуховой аппарат и начинала судорожно ощупывать руками шерстяное покрывало, что бы не сойти с ума, не провалится в эту черноту. Какое-то время Энкарна панически боялась снимать на ночь слуховой аппарат.
Потом страх отступил, а на место ему пришла… ценность человеческого касания. Видимо, экс-Анна всё ещё выглядела достаточно внушительной, потому что никто не позволял себе фамильярничать с ней, но её руки помнили теперь множество касаний. За последнюю пару лет она почувствовала этими руками столько, сколько не почувствовала за всю жизнь до этого.
Поэтому напрягшаяся было Энкарна неожиданно обмякла и успокоилась, даже наслаждаясь ощущением того, что рядом с ней идёт вполне уверенный в себе и своём зрении человек.
Это тоже было совершенно новое для неё – полагаться на других. Но теперь полагаться приходилось слишком много. О многих вещах она теперь знала только со слов других. Какого цвета новый плед в её квартире, какого цвета туфли, которые она покупает в магазине, есть ли звёзды на небе.
И насколько это замечательное чувство, когда тебя заботливо ведут под руку, на самом деле может понять только человек, который много раз спотыкался на ровном полу.
- Здравствуй, Арно… - она попробовала это не совсем новое для себя обращение на вкус.
Было в этом всём что-то из другой жизни. Впрочем, это и была другая жизнь.
- Спасибо, Рамиро, - она улыбнулась в сторону бара. – «Ниша» - это вон там. – Энкарна подняла лёгкую руку и показала в сторону стола. – Если я, конечно, ничего не путаю, - она усмехнулась.
Когда они прошли через зал до стола, она аккуратно высвободила руку и устроилась на стуле.
- Спасибо, - Энкарна прищурилась, повернувшись, как она надеялась, достаточно точно на звук.
Она не до конца понимала что происходит, разница правда была только в том, что сейчас это женщину уже не особенно трогало. Она широко улыбнулась. Ей было неожиданно приятно само присутствие здесь Арно де Монсальви. На него было приятно работать, Арно всегда напоминал ей порывистого хитрого зверя. Сколько он не прятался за красивыми костюмами и хитрыми улыбками, испанские корни прорывались наружу. А ещё Анне всегда казалось, что она лет на 5-7 старше. Если при Фирсе она была породистой сторожевой сукой, то в команде де Монсальви Анна чувствовала себя…. Старой волчицей? Капитолийской даже, если хотите.
«Хаха! Надеюсь, что мсье никогда об этом не узнает».
- Как ты здесь оказался? – она ощупала карманы платья в поисках сигарилл и зажигалки. – Случайное совпадение или узнал где я?
Она на несколько секунд замолчала, сосредоточенно раскуривая. Затянулась, выдохнула дым.
- Судя по твоему голосу и по тому, что ты самостоятельно ходишь, всё в порядке, я права? Собственно мало, что другое имеет значение, а я действительно рада этому.

7

Когда есть цель и ты не особо отягощен моральными устоями и принципами, идти по жизни гораздо проще, а главное, продуктивность при отсутствии этой самой пресловутой морали увеличивается в геометрической прогрессии.  Только вот какого сорта будут ягодки понимаешь спустя долгие лета. Все, что сеял де Монсальви до встречи с братом- сплошь гнилье и отребье. Законы омерты для бастарда были пустым пшиком, только глубоко уязвленная гордость и безрассудные амбиции присущие людям обделенным благами семейной идиллии, позволили Арно выковать стальной характер, впрочем , гибкость металла которого была столь же впечатляющей, сколь и изворотливость его хозяина. Из какого теста была слеплена Вьеха, оставалось только гадать. Может, там внутри пряный каталонский хлеб, чесночный аромат которого можно было распознать в тонких, но саркастичных шутках Анны, или благоухание оливкового масла , что вплелось в темно русые пряди волос женщины? Ничего, ничего этого  Арно не знал.

Может быть, когда этот черствый сухарь, Самуэль Фирс смотрел на Энкарну своими голубыми глазами, этими истертыми осколками неба, в испанской крови и закипало что-то большее, чем желание работать до изнеможения? Только туз кубков так и не смог взять в толк, как ученый оставил своего верного товарища и соратника на произвол судьбы? Видимо, все же воспитываясь в «стае волков» начинаешь не только выть с сородичами в унисон, но и бороться за каждый клок шерсти выдранный у «своего». Только степень верности бывает разной.., уж сколько на своем веку прошел он километров по головам, сколько предательств вершилось с его равнодушного согласия ?
Анна ушла, холодно, чопорно, по-английски. Анна ушла- Арно не почувствовал предательства. Казалось свою миссию в жизни масти да и самого босса она выполнила. Почему ушла?- вопрос.

Высокая спинка стула обняла мужчину  за плечи, руки легли на щербатую поверхность стола. Теперь он мог впиться в осунувшееся лицо Вьехи, чтобы оно рассказало о радостях и горестях выпавших на долю его обладательницы, но вместо этого закрыл глаза , не пытаясь даже бороться с инфантильным любопытством поймавшим врасплох вполне зрелого мужчину: он попытался представить, какого это  не видеть? Через секунд пятнадцать сдался; неясные тени на фоне блеклых всполохов света проникали сквозь веки напоминая плохо зашторенную комнату в которой шмыгают «солнечные зайчики» слепя беззащитного сновидца. Вероятность того, что Энкарна видит эту скудную отсылку к реальности –ничтожно мала. Эта мысль почему-то  рассердила мужчину, рассердила так, что подошедшая вновь работница бара несколько осеклась глядя на ходившие желваки на смуглом лице.  Арно сцепил пальцы в замок  подтянув локти к себе, чтобы кружка пива и блюдо с тапасом удобно расположились на столе. Рядом с Энкарной поставили напиток, название и содержимое которого де Монсальви не решился бы угадать.

-Разумеется, не случайно- последовал лаконичный ответ. Противоречивые чувства вызывал этот вопрос о «случайности» их встречи. С одной стороны, он фактически признавал, что так или иначе следил за судьбой Сноу- Вьехи и сей факт имел несколько дурной запах, будто бы его уличили в подглядывании  в замочную скважину. С другой стороны, Энкарна отзывалась об этом щепетильном нюансе столь отрешенно, будто любой ответ будет равносилен формулировке « есть ли теперь разница?»

- На меня покушались пару десятков раз и это не считая тех случаев, когда на свинцовую пулю в лоб, откровенно нарывался я сам,- мужчина хрипло и немного неуклюже рассмеялся, но сквозь сиплость усталого смеха пробивались нотки задора и шалости отсылающие к залихватской юности. Арно относился к тому типу мужчин, которые казалось никогда не стареют. И если горькие складки у рта пролегли жестко и отчетливо, то рябь лучистых морщин в уголках глаз свидетельствовала о том, что это живое лицо позволяет себе улыбаться столь часто, сколь требуется для того, чтобы угрюмая складка меж смоляных бровей не оставила свой отпечаток на челе, - Не поверишь, я все так же чертовски смазлив, несмотря на новообразование  на лбу в виде шрама в семь сантиметров! Дамы утверждают, что шрамы украшают мужчину, вот и оставил трофей как есть- де Монсальви деловито подцепил обжаренный на гриле баклажан и принялся дегустировать его запивая отменным пивом.

-А ты, если мне не изменяет здравый ум, нашла себе новое амплуа?
– с овоща сочилось масло, семена с мякотью были выворочены и отделены от жесткой кожуры, с баклажаном он расправлялся яростно, но совершенно бесшумно-  Испугалась, да?- перешел на расчленение чуть обуглившегося лука , коему предстояло разделить судьбу лилового собрата переработанного в фарш.

8

- Да… Испугалась, – очень серьёзно.
Энкарна отпила из своего бокала, прокатила на языке горячее сладкое варево, авторства Рамиро.
- Но, думаю, ты не можешь осудить меня за это, - широкая улыбка. – Хотя… Я всегда догадывалась, что клан присматривает за моей ничтожной персоной. Но, согласись, твоё появление здесь через столько лет мне тяжело списать просто на желание повидать старых друзей. Случилось ли что-то? Нужно ли тебе что-то от меня лично?
Энкарна глубоко затянулась, прикрыв глаза, восстанавливая в памяти лицо Арно и мысленно рисуя на нём семи-сантиметровый шрам. Она еле удержалась оттого, что бы прыснуть, потому что, получив свой шрам на лице, в её воображении глава клана тут же сделал преувеличенно серьёзное лицо, задрав подбородок и сведя брови на переносице.
- Впрочем, я теперь уже ничего не могу. Разве что играть колыбельные на ночь, - это она произнесла, глядя де Монсальви прямо в лицо. Настолько прямо, что было тяжело заподозрить эти совсем не изменившие цвет (как это бывает при катаракте) глаза в слепоте.
Чуть помедлив.
- Амплуа? Да. Мне здесь хорошо, - Анна откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу, снова затянувшись сигариллой.
Как курильщику со стажем, насчитывающим десятилетия, не менявший сорт курева почти так же долго, ей совершенно не надо было видеть сигариллу, что бы знать, сколько на ней пепла. Поэтому она вдруг протянула руку вперёд, и стряхнула его в пепельницу привычным постукиванием.
- Знаешь, у меня просто всегда был план. То есть, когда врачи мне только сказали, что я ослепну, я, конечно, была немного… взволнована.
Немного? Взволнована? Она-то отлично помнила, что продолжала ходить на работу, но каждый послерабочий вечер был наполнен сидением. И смотрением. Сидением – на стуле, на столе, в ванной, на полу. Смотрением – в потолок, в пол, в стену. Это была пара абсолютно глухих и заполненных ничем месяцев. Приходя домой, Анна Сноу выключала слуховой аппарат, садилась на стул, закрывала глаза и начинала размышлять о том, как это будет – не видеть.
Она похудела на 10 килограмм, скурила почти 200 пачек. И, вдруг, выкарабкалась.
Она с трудом оторвалась от собственных мыслей, почувствовал, что пепел упал на запястье.
- Итак. У меня был план. И я всегда знала, что уеду, даже если мне придётся инсценировать свою смерть, - Энкарна заговорщицки улыбнулась. – Но ты, я думаю, и так знаешь, чем я занималась после отъезда. Скажу в своё оправдание лишь то, что ТАМ мне не нужен были никто. Никто, кроме меня, понимаешь? Так что прости меня за тот внезапный отъезд, но это было слишком важно. Я бы, наверное, не простила себе, если бы последним, что я видела, был Чикаго.
Откровенность, так откровенность. Сидящая здесь Энкарна Вьеха, завершающая свой четвёртый десяток, уже могла говорить о своей жизни с некоторым спокойствием и иронией.
- Гарсия, - она подняла руку каким-то очень лёгким движением, и хотя говорила очень тихо, девушка тут же появилась рядом. Видимо здесь было принято всё время приглядывать за «Вьехой» - Как всегда, хорошо? Спасибо.
Через какое-то время ей принесли тарелку с необъятным стейком, щедро засыпанным каким-то гарниром.
Нащупав на тарелке вилкой мясо, Энкарна отрезала кусок и стала жевать, прикрыв глаза от удовольствия.
- Люблю мясо, - хмыкнула экс-Анна, которую в Чикаго на людях можно было застать только со стаканом гранатового сока, смешанного с молоком, - А вообще, как я уже сказала, мне здесь очень хорошо. Единственное, знаешь ли, бесит. Что мне могут спокойно продать в магазине красные туфли, сказав, что они чёрные, и я рискую никогда об этом не узнать, - она громко рассмеялась.

Отредактировано Анна Сноу (2010-08-31 01:56:50)

9

Утро выдалось солнечное. К вечеру, тихий, робкий снег окреп и повалил крупными, тяжелыми хлопьями оседая на заиндевевшие ветви обнаженных деревьев лебяжьим пухом. Утро- чистое, прозрачное. Дороги, еще не тронутые работой снегоуборочных машин и пороги домов покрывала молочного цвета снежная насыпь грозившая оформиться в настоящий сугроб, в углах притаились лиловой тенью лоскуты ночи, которые нью-йоркское зарево, беспощадно изгоняло из малодушных укрытий. Нью-Йорк. Самый урбанизированный город в мире дремал парализованный тревожным видением сна, не в силах даже в краткий миг передышки  забыться и остановить бешенный ритм. Город -неврастеник. Недуг, которым страдают все мегаполисы. Здесь легко затеряться, несложно увлечься и совершенно обязательно идти на поводу собственных иллюзий. Самое прибежище отчаянным и отчаявшимся. К какому из этих определений относилась Анна? Сложный вопрос, учитывая, что оба эти качества подходили испанке, как имя нарицательное. Так думал Арно, глядя сквозь запотевшее окно кухни на серую кляксу реки Гудзон, что практически слилась с горизонтом. Запах жаренных кофейных зерен щекотал обонятельные рецепторы и мужчина с удовольствием  глотнул из тонкой чашки бодрящий напиток. Вместе с теплотой разливающейся по жилам от горячего, свежесваренного кофе пришла и окончательная уверенность в  верности собственного решения. Нужно ли тревожить химеры прошлого, что скрылись по собственной воле годы назад? Долгие, динамичные, наполненные и худым и добрым годы -века.
Болела. Металась по штатам, как безродная собака. Перебивалась с одной работы на другую, все более эпотажную. Наконец, ослепла. Узнав об этом злоключении, де Монсальви словно вынес вердикт, настало время Х. Но, что-то удерживало от опрометчивых, импульсивных поступков и он ждал, когда холодная длань колебаний отпустит, позволит. Должно быть, это страстные мольбы испанки Энкарны дошли до небесной канцелярии и Вьеха, словно канув в Лету, существовала в своем маленьком, любовно выстроенном мирке в котором царила вечная ночь. О! Он бы не посмел ее обидеть, принудить. Теперь-то он отлично понимал, какого рода оковы сковывали его, дабы уберечь от того, что возможно, Арно бы себе никогда не простил. Он бы позволил себе заботиться об Анне -Энкарне, она бы не знала труда и нужды, не страдала бы от одиночества так, как себе это вообразил ее бывший босс. Но он слишком уважал ее право на собственное виденье жизни, которое она предпочла клану, слишком любил в ней эту чертову гордость, пресловутое желание быть сильной.
Глядя на зияющую дыру чашки на дне которой собралась кофейная гуща, мужчина прикидывал вариации их встречи, поймет ли причину или встревожится, рада будет, примет ли?  Зернистая фактура молотых зерен рисовала бессмысленный орнамент на стенках белой емкости, но к собственному разочарованию, де Монсальви не мог раскусить специфику промысла гадающих цыганок.
«Мы точно сегодня увидим Энкарну?» - Арно вздрогнул, совершенно не расслышал шаги за спиной, -теряет навыки борзой. Стараясь не терять теплых эмоций, что всколыхнула память о событиях минувших, обернулся, и с совершенно несвойственной ему, открытой, ясной улыбкой произнес:
-Обязательно. Иных вариантов нет.

Как  же он ошибался, полагая, что Энкарна выкажет хоть толику понурости или беспомощности. Полная веселой самоиронии сеньорита Вьеха против холодной отрешенности мисс Сноу.  Настоящая. Без печати обреченности в темных, незрячих глазах. Бог мой, да разве это Анна сейчас столь заразительно смеется? Чопорная ли англичанка уминает смачный шмат мяса, с которым не справился бы даже он? Иронизирует над собственным, страшным недугом так, как будто подмена туфель, самое значительное неудобство, что доставляет полнейшая слепота.

-Разве желание «повидать старых друзей» не вяжется с образом…-заминка на какую-то долю секунды- эгоистичного босса? –мужчина прибавил голосу средних частот, избавляясь от резких нот раздражения , что не до конца отпустило француза- А ведь я, Энкарна, так и не поблагодарил, как следует. Ты помнишь? Я ведь все еще должник, который не знает, как заплатить по счету. Увидев тебя тут- де Монсальви окинул помещение быстрым взглядом, словно вбирая все оттенки отношений обитателей латинского квартала, уклада их жизни ставшей для бывшей Анны привычной, детали: гортанный смех Рамиро, гомон удалой компании за центральным столом, ворчание дородной дамы с благородным профилем...-У меня  ни черта и нет для тебя, кроме благодарности.
Спасибо, Энкарна.

За спасенную жизнь? За то, что оставила след в его? Ей понятнее, хотелось бы верить.
От неловкого, но такого благодатного молчания в повисшей паузе избавили новоявленные посетители. Опять нежданные гости? Де Монсальви махнул рукой бармену который словно угадав, перевел взгляд с гостей на него. Дал понять, что это по его душу. Рамиро коротко кивнул, это едва уловимое движение умиротворяюще подействовал на поостывшую к горячей беседе толпу и зал снова загудел заведенным ульем:

-Но позволь, не одному мне захотелось выразить благодарность за спасенную тобой шкуру вашего покорного…
-Арно ухмыльнулся чуть дурашливо и глумливо, как любил это делать частенько, лет десять назад, когда судьба свела его с Анной Сноу. Он поднялся, чтобы его было видно у самой входной двери, на встречу шли они, родные.

10

Хлопья снега таяли на губах и языке, оседали на ресницах и крутых завитках волос, игриво поблескивали бриллиантовой пылью сбившейся в колтухи, и тяжело падали на землю контуженные горячим дыханием и звонким смехом. Ноги утопали в рыхлой невесомой перине снега, еще не успевшей заледенеть и похрустывать, как карамель, при каждом шаге. Наверное, для человека родившегося на юге, снегопад, на который не поскупилась матушка- природа, был чудом. Каждый год, он нетерпеливо ждал утра поздней осени, когда проснувшись и распахнув тяжелые шторы увидит за окном безбрежный океан абсолютной чистоты укрывающий кварталы на много миль вокруг, и отчего-то на душе становилась больше места для того,чтобы почерпнуть оттуда немного света и присовокупить к тому, что было склеено за столько долгих -долгих лет, когда его бросало по жизни, точно так же как невесомое перышко снега от малейшего воздействия извне. Теперь больше нет "извне". Нет ничего, что могло быть подвергнуть опасности тех, кто остался и выстоял за десять лет борьбы. В его жизни мерно сыпалось с бездонного неба снежное конфетти принося успокоение и щенячью радость, а за руку крепко держался смысл всех тягот и лишений, заключенный в плоть и кровь, воплотивший в себе всю любовь Диего, которую способен понять только тот, кто хоть единожды любил так, что безоглядно готов был шагнуть в пропасть и исчезнуть ради счастья родного человека.
Но все это в прошлом. Не стоит его ворошить. Не надо будить то, что крепко уснуло.
Энкарна. Сердце щемило от предвкушения встречи. Энкарна -мысленно повторял он воссоздавая в мыслях образ высокой девушки с удивительно пронзительными глазами цвета неба. Но не неба ляпис-лазури, а задумчивого и безмолвного, хранящего за своей завесой непостижимость. И где-то под двойным дном этого дня, лежала стылая печаль. Она ушла и закончился век. Прошла эпоха. Карточный домик потерял одну из опор, тяжело оседая, дожидаясь последнего дуновения, чтобы рассыпаться, не оставив после себя ничего кроме ошметок памяти, в которую глубоко врезались образы людей ушедших навсегда. Все они уносили с собой кусок "сердца" оставляя зияющие раны, которые не заживут никогда. Все они были частью жизни, выпавшей мозаикой, которую уже не заменит никто. Испанец готов был назвать эту встречу- радостной, но предательски изнутри поднимался ком, встревая у корня языка. Возвращаться в прошлое оставившее глубокий след в судьбе всегда тяжело, и в двойне тяжело неся на плечах залог будущего. Остаются только грани настоящего, сквозь призму которых так тяжело разглядеть действительность.
Агиляра вздрогнул зажмурившись, когда горячие мягкие ладони закрыли ему глаза, покрепче обнял свою ношу, хрипло рассмеявшись. Очередная проказа воспринималась с благодарностью. Ему казалось, что он прикасается к той главе жизни Арно, которая могла лишь вырисовываться в фантазии, со слов самого героя романа в нескольких томах. Собрание сочинений теперь хранилось на легальных счетах, пополняемых легальным же бизнесом и было озаглавлено праведной жизнью добропорядочных джентльменов.
Сквозь крохотную щелочку между пальцев он видел двери бара, к которому должен был подойти после прогулки к очередному магазину, на котором едва появился покачивающаяся яркая вывеска "open". Новенький пакет пахнущий пластиком с очередным пополнением в коллекцию был закинут на заднее сиденье автомобиля. А другой поменьше покачивался в руке.
Посмотрев наверх натолкнулся на синеву глаз в опушке пушистых загнутых ресниц, хитро щурящихся, смешливо упрекающих в потакании капризам. Диего широко тепло улыбнулся, пересчитав скудную россыпь веснушек на нежной чистой коже, так словно их могло прибавится за одну ночь. Сжал острые коленки, подпрыгнув, выбивая из пухлых уст новую порцию смеха, ложащуюся на душу елеем. Удивительно сильная рука нетерпеливо потянула за волосы. Любовь стоит того, чтобы ждать.
-Идем...идем. Опустив аккуратно мальчика на землю с плеч, потрепал кудри, торчащие из под шапки. Опустился перед ним на корточки, застегивая куртку и поправляя сбившейся шарф. Посмотрел в ангельское лицо бесенка оставившего давешним вечером на пояснице очередной цветистый синяк. Яблоко от яблони недалеко падает? Да оно остается у корней, чтобы впитать в себя все до мельчайших подробностей, а потом окрепнув явив совершенство знания, удивить всех...приятно удивив, Диего это знал. Так поступают умные яблоки.
Отдал пакет. Взял за руку, сжимая детские пальчики, глядя с нежностью на принявшего деловитый вид ребенка. Что он думал о Энкарне? Что думал о женщинах? Не зная и не видя перед собой образ матери. За грудиной кольнуло. Франция навсегда останется под запретом. А Испания лишь горькое воспоминание. Сказки на ночь.
Потянув за собой, приподнял за подмышки перенося через высокую ограду бордюра, потянул дверь бара, пропуская мальчика в дыхнувшее на них пространство бара, звучащее, пахнущее, вибрирующее. Где-то там, в его сердцевине скрывается Она, упеленатая в снега и обрывки воспоминаний старой киноленты, вновь склеиваемой, реставрируемой заботливой рукой.
Взгляд натолкнулся на мужчину. Тот улыбнулся посмотрев в сторону. Только было занявшееся беспокойство и неловкость растаяли под простой, уютной улыбкой незнакомого человека. Диего перевел взгляд, приметив поднявшегося навстречу брата. С годами он стал казаться выше. И это отчетливо замечалось вне дома.
Подтолкнул в спину растерявшегося мальчика. Секунда- две, пока тает снег, пока глаза жадно ищут за спиной Арно Ее. Топот детских ног, обращающий на себя внимание посетителей, уносящий их от забот и проблем при виде маленького гостя, порывистые объятия с разбега, так словно он не видел отца не полчаса, а всю свою жизнь. Испанец приветственно и благодарно кивнув Рамиро, зашагал следом, улыбаясь тому, что наконец их мечта сбылась. Шаги были тяжелые, словно он был обут в кандалы, но несмотря на это тянуло магнитом. Стыдно пасовать перед последним рубежом.
Приблизившись к брату, смущенно и улыбчиво посмотрел в лицо, заглядывая за спину, боясь не увидеть Анну-Энкарну. Положил руку на макушку племянника, глянув на его довольное лицо и шагнул к Ней. Последние сантиметры растаяли, как снег оставив только воду, которой можно утереть щеки.
-Hola. Ее руки коснулась чуть влажная, но горячая грубая мужская ладонь. В голосе искрила радость.
От одного прикосновения перед глазами мелькнуло тот вечер, когда она одна могла спасти Арно, когда она одна стала Святой Анной для клана, и все молитвы Диего обращались лишь к ней одной. Одна. Незаменимая.

11

На самом деле, Анна никогда никого не любила. Когда она своими долгими двадцатичетырёхчасовыми ночами размышляла о прожитом, то приходила к выводу, что дело в недостатке храбрости. Она знала, что в своё время в клане её считали отчаянной, но на самом деле эта отчаянность была лишь следствием того, что Анне попросту нечего было терять. Во всём же, что касается других людей, нужна была храбрость другого сорта.
Когда она училась в Гранаде, то была чересчур гордой и на всех смотрела свысока, тщательно оберегая образ юной и невыносимо талантливой. Она бредила конкурсами, все дни проводила в своей съёмной квартире. Носила высокие каблуки, курила крепкие сигареты и неизменно возвышалась над окружающими обоих полов. Когда Энкарна вернулась в Севилью, вдруг оказалось, что пока она училась, потеряла все контакты. Отец давно умер, а с матерью, отчимом и их детьми она никогда не была близка. На работе она сидела в отдельном кабинете, а после работы шла домой и занималась реагентами. К тому моменту девушка уже точно знала, что эпистолярный жанр в общении подходит ей гораздо больше.
Чикаго… Чикаго стал городом, в котором она боялась говорить сама с собой, а подойти к кому-то близко, значило спровоцировать катастрофу. Странная, мафиозно-семейная атмосфера в клане, напоминала ей тщательно замаскированное минное поле.
А когда Энкарна Вьеха путешествовала по миру, ей совершенно точно не нужен был никто посторонний.
Когда здесь, в Нью-Йорке, ее, наконец, отпустило, женщина неожиданно со всей чёткостью поняла, что это начало конца. Её путь завершён, башня разрушена. Руины редко что-то тревожит, и воцарившееся в ней спокойствие напоминало именно это. Шелест травы, свист ветра в камнях и редкий писк мышей-полёвок. Людей на руинах не предполагалось. Её пальцы наполнялись спокойствием, которое она отдавала теперь инструменту, касаясь клавиш мягко, и нежно, и совершенно уверенно, как ей следовало касаться когда-то бумаги карандашом, но чего Энкарна никогда не делала.
Арно, казалось, должен был бы своим появлением разрушить это спокойствие, однако же, нет. Пожалуй, она никогда не ощущала себя в присутствии большого босса так уверенно. Над Вьехой не было хозяина, и эта абсолютная мистическая независимость была внутри неё, окутывала её и никто, никто не мог бы её теперь поколебать.
Энкарна хотела сказать что-то в духе «Не стоит благодарности», когда дверь открылась. Она почувствовала воздушный поток, услышала, как звук в помещении стал неуловимо глуше, поглощаемый открытой дверью, потом дверь закрылась и в помещении воцарилась секундная тишина, из чего она сделала вывод, что это не завсегдатаи.
Что же, что же…
- Ола, Диего. Должна сказать, что это хороший сюрприз. Спасибо, - женщина благодарно сжала его руку.
Они оба стали другими. Когда де Монсальви сел напротив неё, Анну толкнуло в прошлое, но теперь… Это особенно чётко чувствовалось теперь. Другие люди, в другое время и за другим столом. Пожалуй, оно и к лучшему. С этими «другими» людьми можно было расслаблено придаваться воспоминаниями, как будто они все вдруг оказались в месте вне времени, специально созданном для ностальгии.
- Мне не нужно никакой уплаты долга, Арно, - она затянулась и хохотнула. – Могу даже сказать, что меня немного обижает то, что ты считаешь себя в долгу передо мной за то, что я выполняла свой долг. Впрочем…
Запах детских волос, лёгкие маленькие шажки. Энкарна невольно улыбнулась, хотя никогда особенно не любила детей.
- В качестве компенсации, вы двое можете представить мне юного господина. А поскольку про меня и так всё ясно, рассказать, как же сейчас живёте вы.

12

Круг замкнулся. Ровно в тот момент, когда в зал вошли они- родные. Арно до сих пор не мог привыкнуть к этому исключительному чувству слабости и единовременной силы, которое давало осознание, что за спиной тыл из родных тебе людей. Возможно, переплетение нитей ДНК действительно играло какую-то мистическую роль в том, что эта «святая троица», как их неофициально окрестила желтая пресса, гармонично составляла альянс нетривиальной, но тем не менее, скучной семьи. Мсье де Монсальви уже давно перестал быть желанной добычей для любителей скабрезных подробностей его личной жизни; успешный бизнесмен утратил флер таинственности, который овевал мужчину в те времена, когда его бизнес строился на криминальной основе, теперь же он был, до неприличия легальным. Его небольшая империя, окруженная неприступным рвом извращенного правосудия, более не подпитывалась кровожадным безумием туза кубков, «преданные» и «верившие» перестали подгоняться под прокрустово ложе «естественного отбора».

Изъеденная молью старая шинель, потерявший резкий запах порох в гильзах, иссохшие в предвкушении битвы –мышцы, напряжение где-то в области солнечного сплетения…
Что вызвало столь мощный резонанс? Резкое возрастание амплитуды вынужденных колебаний, которое наступило при водворении Диего в его жизнь. Он был готов отразить внешнее воздействие, но оказался безоружным против воздействия «извне».
Долго сопротивлялся. Привыкший предавать никогда не уверует в альтернативу. Словно Фома Неверующий, Арно беспрестанно искал раны на теле брата, которые сам же и наносил, проверяя тонкую грань черты, после которой не будет прощения. Нутро стенало под напором внутренней борьбы, дробящей сопротивление в планшевую муку.

Такие долго не живут, по всем законам жанра, он должен был сейчас догнивать в деревянном ящике деля пространство два на два.

-Габриэль Эме де Монсальви – отозвался на предложение Анны- Поздоровайся с сеньоритой, Габриэль.
Именно тогда он сдался.
Сицилия. Патриция. Виски и дождь…Идеальное место, женщина и антуража ради, погодные условия для того, чтобы зачать наследника с вытатуированным родовым клеймом нависшим над судьбой Арно- «бастард». Видимо, не сполна испил чашу уничижительного статуса Уголек во французском клане «Золотое Руно». Печать порока настигла и незаконнорожденного Габриэля. Если бы не смертельный недуг Пат, он бы никогда не узнал о существовании сына. Дурно изложенная драма на страницах бульварного чтива. Не загадываешь себе подобной участи, ан нет, возьмешь да и попадешься в капкан расставленный неведомо кем: зыбучие пески, болотная топь, водоворот в глубоком озере покрытом палевой листвой воспоминаний, всего один нетвердый шаг и пропал… Встретились два одиночества. Так бывает. Чаще так, а не иначе.
Амстердам. Город леголайза встретил его многоголосием пестрой толпы туристов на гостеприимный улицах, среди гомона которого, он больше никогда не услышит голос Пат. Ее любимый город. Мог бы и догадаться. Догадался, много позже.
"Не повезло тебе с папашей, малыш"- затравленному зверьку с бусинами синих глаз, таких же, как у него самого. Он смотрел на свое отражение, свою копию Уголька, приблудыша, который был обречен на бесконечные мытарства в поисках места под солнцем, просто потому, что прошлое отравляет своими миазмами все существование, потому что, вовремя никто не протянул уверенной руки, что вытянула бы из отчаяния. Это здорово приводит в чувство, как удар поддых, вызывающий ярость, но вместе с тем отрезвление. Смуглая рука мужчины взяла узкую ладошку ребенка зажатую в нервный кулачок -горошина в задубелых лапах:"Мы, что-нибудь придумаем"

Из под смурных вороных бровей блеснули по-детски любопытные глаза, этот взгляд исподлобья в точности перенят у отца, так что можно поверить, что дублированная мимика не иначе, как наследственное. Объятия де Монсальви младшего резко ослабли и преодолев некоторое смущение, вежливо, очень по –взрослому произнес:

-Добрый вечер,  сеньорита Энкарна. Отец говорил, что у вас красивые волосы и длинные ноги, а дядя сказал, что если бы не вы, я остался бы сиротой.
Мужчины раскатисто расхохотались. Тесный закуток «ниши» заполнился зычной вибрацией и рикошетом отлетел в зал.
Пятерня Арно прошерстила смоляную копну волос сына, тот взглянул на отца, в глазах знакомый блик звереныша-хищника, однако не было в нем затаенной злобы, которую все детство носил с собой Уголек, это выражение лица здорового молодняка, который в невинных игрищах познает грамоту выживания в мире взрослых.
Метнулся к лицу Диего- суровые черты смягчились полоненные иступленной любовью, которую испытывал к племяннику. Стоит признать, что воспитанием мальчика по-совести, занимался Агиляра и шкед прямо таки веревки вил из смягченного, как парафин, воистину большого сердца дяди, с ребячливой, инфантильной жестокостью, как когда –то сам Арно…де Монсальви повезло, рука Диего не дрогнула и разрывая сухожилия, что есть мочи, вытащила брата из недр саморазрушения.

-Я питаю надежду , что мы сегодня еще услышим чудные аккорды в твоем исполнении,  Энкарна-  невинная шпилька призванная привлечь внимание удобно устроившейся за столом плотной компании –А покамест, по заказам слушателей, лирическое отступление…Знаешь, что приключилось с нашим оригиналом мсье Жанне?- к театральной паузе не хватило разве, что хруста костяшек пальцев и пакостливой ухмылки. Рассказы, мелодии, ностальгия и мысли…Насладиться сполна, потому как, в последний раз…Возможно, тот заветный красный провод перерезанный дрожащей рукой Сноу и есть, ни много ни мало, миссия Энкарны? Дабы звенья цепи не распались и разрозненные фрагменты недо- существования обрели смысл? Ничто не бесследно.

И если так случится, примите мое последнее объятие. Я любил Вас крепко, только не умел выразить свою любовь.
Эрнесто Че Гевара


Вы здесь » The City of Chicago » Фактическое прошлое /Flash-back/ » Бар «La Adivinanza». Нью-Йорк. Через 10 лет, после событий игры.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC