The City of Chicago

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The City of Chicago » Жилые районы /the urban residential districts/ » Особняк клана Боргезе <


Особняк клана Боргезе <

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Построенный в конце XIX века особняк из кирпича и известняка мало изменился за почти полтора столетия. Красно-бурый окрас, величественная роскошь и необычный фасад – стрельчатая крыша, высокое крыльцо, кованая ограда – притягивают взгляды горожан и приезжих. Неожиданное для современного Чикаго архаичное строение с внутренним двориком и массивными чугунными украшениями кажется странно привлекательным на фоне однообразно-серых зданий. 
http://i076.radikal.ru/1010/53/aed8cc6313c2.jpg  http://s001.radikal.ru/i195/1010/37/a08f40845ac5.jpg
Прежний дон Боргезе выкупил особняк у разорившегося промышленника в послевоенные годы. С тех пор в доме жили и гостили многочисленные родственники, друзья семьи и деловые партнеры Боргезе.
Внутреннее устройство дома подчинено принципам американского комфорта и итальянского радушия – множество спален, столовая, способная вместить пару дюжин человек, огромная кухня и укромные уголки, где обитатели дома могут отдохнуть с книгой или бокалом вина. Богатые интерьеры выполнены со вкусом и любовью, дом не обделен уютом. Плотные шторы и жалюзи на окнах, ограда вокруг особняка и надежная охрана оберегают покой обитателей дома от "случайных" прохожих с камерами и мощными видоискателя, а зеленые шапки деревьев защищают от снайперского прицела.
http://s56.radikal.ru/i152/1010/0f/eab99642c335.jpg  http://s004.radikal.ru/i205/1010/45/508ea06a03b1.jpg 
     
http://s39.radikal.ru/i084/1010/d1/647a93937f79.jpg  http://s004.radikal.ru/i206/1010/c9/4c91f3bafc69.jpg

В подвале дома холодильные камеры для продуктов, винный погребок, арсенал, тренажеры и своя прачечная. В тяжелые времена жилище превращается в надежную крепость. За работой системы безопасности – камеры слежения, сигнализация – следят строго. Гараж на несколько авто позади здания и черный ход позволяют покинуть дом практически незамеченными.

Nessun posto è bello come casa propria*
________________________________________
* дома и стены помогают

Отредактировано Нино Боргезе (2010-10-09 19:32:53)

2

Третьи сутки ожидания выматывали так, что Ричард готов был лезть на стену. Его привычная сдержанность трещала по всем швам, и самоуверенность сжималась до размера сушёной изюмины, мешая собраться с мыслями, проанализировать создавшую ситуацию, а главное, попытаться проследить пути возможной утечки информации о делах своих, мягко говоря, не всегда добрых. Старик явно не случайно пригласил к себе, и явно намеренно не позволял выходить из дома, заставляя напрягаться, чувствуя себя пленником. Он что-то замышлял и это «что-то» висело тяжёлой гирей  на шее.
Мужчина пружинисто поднялся с кресла, заложил руки за спину и полюбившимся за дни безделья маршрутом: от одной стены к другой, стал наматывать круги по своей комнате. Несмотря на распахнутые окна, было довольно тепло. Льющаяся свежесть города словно покалывала затёкшие мышцы, щекоча спину бризом тонкого сукна сорочки, накинутой на обнажённый торс. Риккардо с  рассеянностью подумал, что ещё день, другой и он окончательно одичает в своём заточении,  позабудет о правилах приличия и погубит себя в глазах прислуги тем, что спустится к ужину в домашних тапочках. Чёрный, сосредоточенный взгляд на миг озарился весельем. По крайней мере, его уже перестало заботить, если ему случалось открыть дверь в свою комнату кому - либо из слуг в одних лишь брюках.
Остановился, опёрся лопатками о стену, просто слушая гул уличного движения, прикрыл глаза, принуждая себя успокоиться и не раздражаться на малейшую попытку эмоций возобладать над рассудком. И всё же от царапнувшего страха было не так просто избавиться, он когтем надорвал надёжную броню, заставляя чувствовать себя голым. Чем, собственно вы рискуете, сеньор Боргезе, кроме собственной шеи?  Покачал головой, словно удостоверился, что позвонки не хрустят. Скрестил руки на груди, погружаясь в более спокойное русло размышлений. Ради того, чтобы устроить взбучку, дед не заставил бы так долго ждать. Не ждал бы, если бы дела требовали мгновенного участия. Значит, это не касалось исков, тяжб или очередного суда. Даже о том, что его вторично настиг удар, и старик в сотый раз диктует завещание, мучая ожиданием,  не могло быть и речи. Его псы бы уже с гаденькими улыбочками пошептали, что имя Ричарда даже не упомянуто. Холодная улыбка едва заставила губы изогнуться. Скорее получилась гримаса. Мужчина знал, что умеет улыбаться без горечи, без презрения или насмешки, а смотреть на деда без обуревающего бешенства. За долгие годы наука владеть собой была отточена, как дамасский клинок, и даже самые проницательные из Семьи не могли с точностью сказать, что Риккардо испытывает из родственных чувств. И испытывает ли их вообще. Он редко бывал в доме, лишь по делу, никогда не присутствовал на семейных праздниках, никогда не звонил сам, редко, когда задерживался после деловых встреч с доном, отделывался ничего не значащими открытками к Рождеству. Обычно после визита ни с кем не прощался. С сыном дона вёл себя подчёркнуто вежливо, но было очевидно, что встречи его тяготят.
Порыв ветра швырнул вечерние сумерки в комнату с каким –то особенным упоением, размазывая очертания предметов и заливая белую рубаху мужчину молочной белизной рассеявшегося света паркового фонаря. Остудил испарину с висков и лба. Потрепал растрепавшиеся волосы. Гулкие удары в грудную клетку мчащегося сердца. Мужчина выдохнул, восстанавливая дыхание, потом вернулся к своей постели, рухнул на неё лицом вверх, заставил себя выбросить из головы все сомнения, а из сердца терзания.

3

Лампа на столе нервно замигала, что-то внутри стеклянного корпуса хлопнуло. Свет погас. Дон Боргезе сердито подергал рычажок выключателя на подставке светильника, не признавая очевидного. Лампа перегорела, как нельзя вовремя: он порядком устал, но собирался продолжать работу до ужина. Неприятно, что теперь на бумажную рутину уходило больше времени, которого и без того осталось немного. Еще и чай давно остыл. Старик отхлебнул из пузатой вместительной чашки, поморщился – холодный напиток горчил на губах и оставлял мерзкое металлический послевкусие.
Тяжело отодвинув глубокое кресло от стола, он грузно поднялся, поднял трость. Колено закостенело от долгого неподвижного сидения, не желало гнуться. Несколько шагов до секретера дались ему с трудом. Среди папок с документами и старых бухгалтерских подшивок прятался коньячный графин. Круглая приземистая рюмка притаилась позади. Старик вынул стеклянную пробку, и легкий древесный аромат раскрылся золотистым бутоном, коньячный дух поплыл по комнате. Плеснув на два пальца в рюмку, дон с удовольствием пригубил терпкий напиток.
Семейный доктор, пользовавший всех родичей Боргезе и не имевший манеры чесать языком, если к нему привозили парней с лишними дырками в теле, не одобрял этого. После недавнего удара, так некстати прихватившего дона, он напрочь забыл, что с Нино они были приятелями юности, зато вспомнил клятву, данную своему медицинскому святому. Старый Мигеле решил не то вылечить друга любой ценой, не то отравить ему последние годы жизни. Запрет на крепкие сигары, коньяк и острые жирные блюда был мучительнее, чем боли в груди, с недавних пор ставшие для дона частью повседневности.
Опустившись на кожаный диван в оконной нише, Нино неловко вытянул больную ногу вперед, помассировал колено ладонью. Кабинет освещали теперь только золотистые бра, дававшие темно-карамельные блики на дубовых панелях. Теплые карие тона, приглушенный свет навевали сон. Дон Боргезе обернулся к окну, раздвинул пластины жалюзи, оглядывая вечернюю улицу, куда-то спешащих людей, автомобили. Люди теперь стали суетливее, пропала степенная горделивость старого города. Молодые и предприимчивые и раньше были расторопны, решали проблемы быстро, но не было этой хлопотности, пустого верчения волчком. Каждая крыса, только вчера вылезшая из грязи и метившая в короли, помнила о своем достоинстве. О чем помнят теперь? Чушь и суета все.
Кто-то тихо поскребся в дверь, словно подслушав старческое недовольство дона, побоялся беспокоить его явно. Не дождавшись формального позволения войти, в кабинет заглянул секретарь. Он появился в доме пару месяцев назад, пока дон был в больнице, и еще не вписался в семейный уклад. Но с делами, надо отдать ему должное, справлялся безукоризненно.
- Сеньор Боргезе, – молодой человек быстро сообразил, что в этом доме американское "мистер" не в ходу, чем сразу заслужил одобрение дона. – Вам письмо. Доставили с нарочным, просили передать – срочно.
Старик отставил недопитую рюмку, поманил парня войти. Тот на секунду замялся, но подошел, вытянулся перед доном, как рядовой на плацу. Конверт держал аккуратно, за уголок.
- Ступай к Риккардо. Он ждет встречи, нехорошо утомлять его, - опираясь на трость, Нино поднялся, взял письмо и, прихрамывая, пошел к дверям. – У нас есть время до ужина. Я буду ждать его в гостиной. Пусть поторопится.
Человек, хорошо выдержанный ожиданием взаперти, вроде старого коньяка, заключенного в дубовой бочке – и тому, и другому срок только на пользу. Коньяк обретает вкус и аромат, а человек расстается с высокомерием. Резкость, заносчивость таят, как масло на солнце. У его внука крепкий хребет и горячая кровь, его не обломать парой дней пустого ожидания. Но понервничать, припомнить, в чем провинился, ему не повредит.
- Да, и вели заменить лампочку в кабинете. Перегорела, – ворчливо добавил старик, обращаясь к идущему позади секретарю.

Отредактировано Нино Боргезе (2010-10-10 19:10:29)

4

Ровно через пятнадцать минут после того, как за Риккардо  послали, он спустился в гостиную. Сердце колотилось так отчаянно, словно в грудь посадили бешеную птицу. Мужчина был уверен, что собран и спокоен, и что его решимость и безмятежность возобладают над привычным мандражом, который охватывал всякий раз, когда приходилось общаться с дедом. Собран. Спокоен. Собран. Спокоен. Шаги скрадывал сперва пушистый ковёр, потом привычка  ступать так мягко, что паркет почти не скрипел – наука, (для пансионата, в котором Ричард провёл больше десяти лет) возведённая в ранг искусства из-за открывающихся возможностей для тех, кто умел бесшумно передвигаться после отбоя. Собран. Спокоен. Собран. Спокоен.
Поглубже вдох и почти неуловимая заминка на пороге, когда носоглотку заполнил знакомый запах гостиной. С этим уютом, который принадлежал не ему, с этим мягким полумраком умиротворения, который никогда не был создан для него, с этим радостным ожиданием праздника, когда многочисленная и шумная родня, друзья и соратники собирались, чтобы поднять бокал за пополнение в семействе, отметить первое причастие или просто побалагурить за гостеприимным столом. В глазах появилось холодное выражение и губы сжались в упрямую линию, словно надрезали лезвием, придавая камню человеческие черты. Ричард прекрасно понимал, что в доли секунды пока он не переступил порог комнаты, где его ждал дон, он просто подстегнул свою неприязнь к этому месту, которое никогда не было его Домом. Стоит ли вымучивать воспоминания, если помнится только дурное или постыдное. Похвалы были всегда краткими, как вспышка фотообъектива, зато своё неудовольствием сеньор Боргезе выражал неторопливо, не щадя ни самолюбия своего внука, ни тем более гордости. Вспышки ярости, какие вызывал старый дон во время своих наставлений,  у мужчины не вызывал никто и никогда. Ему бы в голову не пришло  несдержанно реагировать на тех, кого проще просто устранить, как нежелательных представителей рода человеческого, а делать это всегда лучше с холодной головой. Поэтому Ричарда трудно было вывести из себя, и он чаще лишь спокойно улыбался, становясь чуть более собранным, если обстоятельства вынуждали к насилию.
Прежде чем справился с нахлынувшим потоком мыслей, уже шагнув в гостиную, взглядом зацепился за привычную обстановку, старинную, со вкусом подобранную мебель, картины, удобные диваны и кресла. Внимание было предложено даже приспущенным шторам на окнах, будто стыдливо показывающих свои прелести девицы. Колом в сердце  - фигура деда. Ричард сцепил зубы, и подавил желание развернуться и уйти, демонстративно подчеркнув своё неуважение. Правда, исполин явно был болен, он одряхлел, и смотрелся бы разбитым разлагающимся трупом медведя, если бы не та аура властной беспощадности, которая окружала даже измождённое болезнью тело старика. Мужчина знал, что стоит сидящему шевельнуть хоть пальцем, как его телохранители просто пристрелят визитёра без всякого почтения и вопросов. Это заставляло вести себя с достоинством:
-Доброго вечера, сэр, Вы посылали за м-мной, - Риккардо говорил медленно, чувствуя, что стал немного заикаться, перевёл дыхание, чуть нахмурился, сделал паузу, и уже ровным голосом, - как Вы себя чувствуете, дедушка?
Это обращение «дедушка» было для Ричарда пыткой, но он сознательно употребил его, словно придавая беседе родственную непринуждённость, которую он не чувствовал. Подобрать нужную тональность для беседы. И придать интонации участливости, которую хоть и тренировал перед зеркалом, но при явном отсутствии опыта не мог продемонстрировать блестяще. Не говоря о том, что одна нога почти онемела, так сильно мужчина напряг мышцы, словно впиваясь пальцами в пол, принимая устойчивую позу готовящегося атаковать хищника. Собран. Спокоен. Собран. Спокоен. Так отдавалось грохочущее под кадыком сердце.

5

Ступени натужно скрипели под ногами, перила тускло блестели, отшлифованные многими прикосновениями, в углу под лестницей уже давно жило паучье семейство. Где-то в глубине дома хлопнула оконная рама. Из кухни, минуя коридоры, доносился невнятный гул голосов, звяканье посуды и еле уловимый запах готовящейся еды. Не то на улице, не то в одной из комнат играла музыка. В старом доме никогда не случалось абсолютной тишины: шаги, разговоры, потрескивание потолочных балок, гул в трубах. Особняк величественный и пустой, когда Боргезе только въехали в него, отогрелся и ожил стараниями женщин семьи.
В свое время отец говорил Нино, что солидный дом это то, что отличает уважаемого человека от бандита. То ли времена тогда были другие, то ли дело было в том, что старый Риккардо выбрался с самого дна и считал роскошь признаком удачливого бизнесмена, честным трудом добившегося признания в обществе. Нынешний дон Боргезе не раз убеждался, что самые отъявленные грабители одеты с иголочки и окружают себя крепкими дорогими вещами. Будто городят надежную крепость, которая должна уберечь их от закона, а на деле рассыпается от щелчка, погребая под останками незадачливого обитателя.
Особняк Боргезе – солидный и значительный – стал и крепостью, и семейным очагом, согревавшим в трудные времена многочисленных племянников, кузенов, тетушек, вдов и сирот погибших друзей. Дом принимал всех, и по тому, как легко вписывался вновь прибывший в уютную его кутерьму, можно было судить – свой он или чужой. Стоящий на пороге гостиной, Риккардо так резко диссонировал с мягким спокойствием комнаты, что казался чужаком, нежеланным и незваным. И он не стремился стать своим, презирая родственные узы с бахвальством безродного одиночки. За эту чуждость, за осанку стального прута, за тонкую ноту страха, который мальчишка маскировал скупыми улыбками, за грешную кровь его матери и за многое другое дон Боргезе не любил его.
Семья – не только родство по имени и крови, это и преемственность традиций, уважение, и месть за обиду, нанесенную родичу. Нино глядел на своего внука – плоть от плоти его сына – и не чувствовал в нем этой близости. Вздорный и заносчивый, гордый, талантливый юрист, а эти  все пройдохи при белых воротничках, он чуть более чем полезный член клана, и гораздо меньше, чем часть семьи. Словно не расслышав приветствия, привычно не поморщившись на американское "сэр", Нино внимательно рассматривал внука, укрепляясь в своем нежелании оставить клан под его рукой. Тягостное молчание неприлично затянулось.
- Здравствуй, мальчик, здравствуй. Заставил тебе ждать? Прости старика, – дон нарушил долгую паузу, улыбнулся; глаза оставались пустыми, бесстрастно буравя молодого человека. – Неплохо, для своих лет. Ты удобно устроился?
Угловую комнату просторную с парой окон выходящих на улицу и в сад при особняке для Риккардо приготовили, едва он появился на свет – обязательная привилегия наследника семьи. Его родители предпочитали жить отдельно, изредка навещая старшего Боргезе. Комната пустовала. За тридцать один год она не обросла ни милыми безделушками, ни памятными вещицами, ни прочими атрибутами семейного уюта. Даже когда на Рождество в доме было не протолкнуться от гостей – гомонящей родни, просителей, старых друзей – и некуда было устроить их на ночлег, комната оставалась запертой. Когда мальчик окончил университет, в ней переклеили обои, побелили рамы; прислуга раз в неделю стирала пыль с прикроватных тумбочек, пустых книжных полок, полированной крышки секретера. Казалось, обитатели дома нарочно избегали комнаты, не желая признать ее частью дома, как Риккардо – членом семьи.

Отредактировано Нино Боргезе (2010-10-11 12:31:54)

6

Дон долгие минуты не произносил ни слова, рассматривая внимательно, пусто, остро. За этим взглядом могла последовать буря или ничего. Отчёт в руки, несколько сухих вопросов – ответов, словно партия игры в пинг – понг, и Риккардо всегда знал, когда нужно уйти, улавливая по тону, что разговор о делах закончен, и деду с внуком больше не о чем говорить. Когда-то давно, в детстве и на заре ранней юности Ричи часто хотелось наорать на деда, избить, причинить такую боль, чтобы у того слёзы брызнули из глаз. Но внутренняя сдержанность, страх, и что-то неуловимое при этом, что мешало ему разобраться в своих эмоциях, всегда заставляло молчать, и уходить прежде, чем с языка срезалась брань или кулак стискивался с одной единственной целью – ударить. Теперь прошлый гнев казался ребячеством, ведь оказалось, что физическая боль ничто по сравнению с мукой душевной, правда Ричард очень сомневался, что у деда вообще была душа и в ней можно обнаружить прореху. Прямо смотрел дону в глаза, понимая, что старик недурно научился читать по ним о том, какие мысли и эмоции обуревают Риккардо, поэтому взгляд оставался холодным и равнодушным. Но стоило старику заговорить, как чуть дрогнули ресницы, словно очнулся:
-Я рад, что Вам лучше,  я хотел п-приехать раньше, но было много работы, надеюсь, Вы извините меня, - молодой человек и не думал садиться, оставаясь стоять перед стариком, понимая, что несёт какую-то светскую чушь, а сам напряжён, как тетива, готовая вот-вот сорваться. Его по-прежнему волновала причина, по которой его вызвали, заставили так долго ждать, вынуждая прокручивать до головой боли воспоминания о тех событиями, знать о которых дону было совсем необязательно.
-Сносно…Не позволяли выходить, - скупо улыбнулся одними глазами, - я р-решил, что пленник.
Почти неуловимое пожатие плечами. Выражение отношения к тому, что был посажен в четырёх стенах. Или шутка. Заброшенный камень, чтобы понаблюдать за кругами на воде.
-А я просто не подготовил отчёт, - не оправдывался, просто докладывал, - не успел, меня вызвали слишком стремительно, но это же не повод, сэр?
Глуховатый голос звучал нарочито спокойно. Взгляд был пристальным, и полыхнувшее неудовольствие слишком малозначительным. Действительно было много-много дел, накопились бумаги и просители, несколько заседаний в суде, и всё было выброшено из головы, едва от дона Боргезе щёлкнули пальцами. Работа  на клан была первичной, и без ложной скромности Ричард знал, что справляется прекрасно. Он не хотел быть юристом, но по настоянию деда его отправили изучать юриспруденцию, и оказалось, что в этой нише наследник чувствует себя как рыба в воде. Он был наблюдателен, агрессивен с подозреваемыми, вкрадчив с прокурором, легко находил общий язык с любыми людьми.  Но главное, умел заключать сделки, порой не брезгуя грязными приёмами, и не испытывая при этом ни малейшей жалости к тем, кто по его вине был вывален в грязи. Кроме того, Риккардо был предан клану, не без удовольствия и веселья в чёрных глазах наблюдая за тем, как летят голову конкурентов, врагов и просто бессмысленной массы никчёмных приживал.
-Я слушаю Вас, дедушка.

7

Тягучее чувство дежа-вю покоробило старика Нино, подбросив фантомы памяти. Внук стоял перед ним не то оправдываясь за малые проступки, покрывая серьезные, не то смиряя бешенство, удерживал желание кинуться в атаку, как в годы учебы в колледже, потом в университете. Так уже было – фрагменты воспоминаний наслаивались друг на друга, обретая объем, яркость. С тех пор Риккардо научился мастерски владеть собой, но атмосфера семейных встреч не потеплела. Самоубийственной яростью мальчик пошел в мать, но ума и выдержки ему хватало не напарываться всерьез на гнев деда, рискуя продырявить шкуру. Не дурак, еще в пансионе Риккардо отличился блестящей учебой, чем удивил деда, ожидавшего от него посредственных результатов.
Из него вышел бы отличный консильери со временем. Ловкий, хваткий, Риккардо сделал карьеру адвоката в игорном центре Америки, и умело управлялся с делами семьи, финансами и тяжбами, улаживая и более щекотливые вопросы. Дон Боргезе предпочитал не знать – как, опуская эту конфликтную тему, до тех пор, пока она сама не заявляла о себе. Если бы не алчность, готовность урвать, с боем  отобрать себе кусок больший, чем сможет проглотить, пусть даже тот застрянет в глотке, внук стал бы хорошим советником. Щенок всегда был зубаст, хоть и не смел скалиться до поры – таких выбраковывают из помета, чтобы не портил породу. С этим Нино опоздал, и он рос холеным и озлобленным псом, готовым вцепиться в хозяйскую руку. Стоило натянуть цепь теперь, пока клыки с равнодушным расчетом не примерились к горлу.
- Не преувеличивай, Риккардо, – уголок губ дона Боргезе дернулся, искажая рот кривой улыбкой, откликом на кривую шутку внука. – Пленник в родном доме? Ты еще фантазер.
Легкий нажим, едва заметно выделивший неуместные слова "родной дом", не издевка, только серая тень ее, клеймящая молодого человека, как пришлого, чужака не по праву занявшего место в семье. Чьей-то наглой волей подкинутый в гнездо, кукушонок вырос, оперился и окреп, уже не только раздражая глаз, но и представляя собой затаенную угрозу. Дону неприятен был этот налет спеси американских нуворишей, наглость и самоуверенность Риккардо. Но надо признать, паршивец держался с преувеличенной вежливостью, даже церемонностью, не давая повода придраться. Разговор обещал быть исключительно деловым.
- Это я тебя слушаю, мальчик. Давай, без чехарды цифр скажи мне – не пора нам свернуть бизнес в Лас-Вегасе? – пальцы рассеянно поглаживали набалдашник трости, взгляд старика стал цепким. – Кое-кто считает, что игра не стоит свеч.
Игорные дома Чикаго приносили доход существенно меньший, чем подобные заведения в столице азартных развлечений не только США, но и всего мира. Туристы со всего света стекаются в пестрящие неоном казино Лас-Вегаса, чтобы без сожаления оставить там свои сбережения – поистине золотое дно. Но на обеспечение безопасности, на то, чтобы уберечь территорию от посягательств конкурентов и слишком пристального внимания властей, уходит слишком много средств и сил. Содержание боевиков, большая часть которых официально числится в охране казино, обходится дороже, чем в Чикаго. Не все в клане считают, что стоит удерживать место на этом Клондайке такой ценой. Взвешивая затраты и прибыли, риски, выгоды, успехи и неудачи, дон Боргезе имел свое мнение на этот счет.
- Я не стану советоваться с управляющими, они пришлют бумаги и уверения в прибыльности дела, - монотонный голос старика не вязался с внимательным взглядом дельца. – Это их интерес. Скажи, что думаешь ты, мальчик.
Не предлагал сесть внуку, как сделал бы это, будь перед ним партнер или друг. С явным усилием положив ногу на ногу, давая покой больному колену, Нино откинулся на спинку дивана, глядя снизу вверх на Риккардо, но сохраняя превосходство старшего.

8

«Родной дом»… В ответ на издёвку  хрипло усмехнулся, впервые позволив себе откровенную реакцию. Позволил, и чёрная патока маслянистого зрачка недобро блеснула, на долю секунды показывая искажённую гримасу Гуинплена. Мгновения, как молниеносный удар кинжала, по рукоять утопленном в тугих мышцах жертвы. Пылкая агрессия молодого ягуара, взбешённого тем, что в его добычу вцепились клыки другого. Неподчинение инстинктивное, выдранное из рассудка.  Было не смешно, совсем не смешно, но старик сам подчёркивал ту дистанцию, которая годами не хотела или не умела сокращаться, и Ричард опасался, что она-то и будет стоить ему места в клане. А власть он любил, любил, и умело использовал, превратив Лас – Вегас в свою персональную вотчину. Конечно, официальная должность – адвокат. А неофициально на него с преданностью смотрели владельцы игорных домов, отелей и ресторанов. Стрелки готовы были растерзать за молодого дона любого. Риккардо отшучивался, грозил, хмурился, но внутренне ему льстило то, что в нём видят приемника, нравилось быть главой города, к которому стекались средства и информация. Прибыль была превосходной, но вотчина была хлопотливой, тут старик был прав, и порой приходилось карать методами столь беспощадными, что крахмаленные рубашки не просыхали от крови сотками, но любой бунт мешал работе, а Ричард очень внимательно следил, чтобы не его территории не объявлялись вольные стрелки или попросту несогласные с праздничной обстановкой установленного порядка. 
Подавив свою неуместную насмешливость, молодой мужчина впился взглядом в дона Боргезе, чувствуя, как тот подбирается к тому, что уже приятно грело душу, как своё собственное. Если старик свернёт бизнес в Вегасе, то вырвет стальную челюсть у своры преданных и откормленных четвероногих друзей, и они немедленно перегрызутся между собой. Риккардо знал возросшие аппетиты парней из этой цитадели игрового греха, но ловко умел прикормить то одного, то другого, и псы не ссорились, и даже дружно помахивали хвостами, ожидая очередной подачки.
Машинально опустил взгляд на больное колено деда, тщательно взвешивая ответ о том, как поступить с бизнесом в продажном городе. Не сочувствия, не злорадства, не интереса не было в этом взгляде, застывшим как  вцепившаяся в скалу лава. Отдалённо промелькнула мысль, как когда – то давно дробил коленные чашечки каким-то уродам, и наверное все коленные чашечки привлекают внимание тем, что меткий удар в нужную точку и боль будет невыносимой:
-Уйдём мы – придут другие, - поднял глаза на дона, подавил вздох и гаденькое чувство, что отчитывается как школьник, - наша система отлажена и работает долгие годы, смена власти утопит город в крови, мы понесём убытки, и привлечём нежелательное внимание властей, они начнут вмешиваться, рыть землю носом, - с языка едва не сорвалось, что не дай бог нароют что-нибудь неприглядное о чём, в общем, ни властям, ни деду знать не нужно, - закатят истерику в прессе и толстосумы занервничают, а терять будем мы.
Помолчал, глаза едва заметно сузились:
-Тот, кто говорил о  том, что игра не стоит свеч просто предатель, сэр, - лёгкая тень пробежала по лицу, сумраком уродуя черты, мрачная улыбка зазмеилась на губах, - может быть, он захочет побеседовать лично со мной? Я могу провести познавательную экскурсию, если угодно, и тогда он будет готов и даже рад согласиться с тем, что уступить Вегас, это безумие.

9

Старик снова надолго замолчал, ничуть не тяготясь неловкой заминкой, возникшей посреди разговора. В гостиной сделалось тихо, казалось, ветер на улице прекратил швырять дождевые капли в оконные стекла, и замерли стрелки часов, увязнув в неприятном молчании. Внимательно рассматривая внука, Нино склонил голову на бок, став похожим на седого хмурого филина, с охотничьим интересом следящего за суетой полевки. Могучий размах крыльев, короткий полет с ветки и вниз, и живая плоть пойманной жертвы бьется в когтистых лапах. Возраст умерил хищнические инстинкты дона, тот стал осторожнее, терпеливее, но и теперь решения принимал стремительно, не давясь мелкими косточками сожаления. Теперь он должен был принять едва ли не самое серьезное из всех за беспокойные годы своего правления кланом.
Не признать управленческие таланты внука, умение силой и лаской, словом и деньгами, услугами, угрозами и жестокими расправами держать в узде представителей власти, владельцев казино и местные мелкие банды, было нельзя. Даже заклятые враги его, сцеживавшие яд недовольства без ложной скрытности, не усомнились бы в том, что Риккардо справляется со своими обязанностями лучше, чем смог бы любой из них:  конкурентов у него не было ни в семье, ни за ее пределами. Младший Боргезе упивался властью, которую имел по праву, и старик гадал, как далеко распространяются неумеренные аппетиты внука. На бизнес в Лас-Вегасе он уже сейчас смотрел, как на свои личные владения, но все деньги и власть стекались в Чикаго в руки главы клана.
Сколько ему потребуется времени, чтобы заявить свои притязания в открытую? Уже теперь до Нино доходили слухи о том, что не весь доход казино до цента поступал в общую казну, а о головорезах Риккардо и творимых ими бесчинствах – на пользу делу, не иначе – говорили не без страха, как о разгуле дикого зверья. Но верных доказательств не было, дон не спешил.
- Не горячись, мальчик. И не имей моды бросаться словами, за которые не сможешь ответить, – скупо отмеренные слова упали в ватную тишину комнаты, как первые грозовые капли в густую пыль. – Те, кого ты называешь предателями, уважаемые в семье люди.  Я доверяю им.
Невысказанное "больше, чем тебе" повисло в воздухе: еще прямое недоверие, но явное предупреждение унять пыл и следить за словами, которые помимо воли или намеренно срываются с языка. Недопустимая для адвоката поспешность суждений опальному внуку мафиози могла стоить положения или головы. Каждая оброненная фраза, приправленная острыми домыслами, кстати припомненными фактами и в таком виде поднесенная боссу, губила жизни тех, кто еще недавно сидел прочно на своем месте. В мире, где убивали и за меньшее, подозрение в нечистоплотности автоматически становилось смертным приговором, порой отливаясь неприятностями и доносчику. Дон Боргезе всегда внимательно относился к подобным обвинениям, отбирая крупицы истины из мусора завистливых сплетен, но иногда совершить ошибку выходило дешевле, чем дать росткам предательства войти в силу и нанести существенный вред семье. 
Теперь Риккардо заметно нервничал, оказавшись лицом к лицу со старым доном, голос, неестественность выправки выдавали его, отчетливо слышалось легкое заикание молодого человека. Но когда-то ему достанет дерзости ответить отказом  на веление дона явиться в Чикаго. Тогда, возможно, будет поздно добиваться от него покорности, и только поэтому Нино порой был готов склониться к мысли, что семье не нужен жирный и коварный кусок прибыли из Лас-Вегаса. Отдать так запросто, отвоеванный с большими потерями, игорный бизнес на юге страны было расточительством, но на другой чаше весов – родная кровь.
Едва обозначившийся гнев прошел, не успев разгореться убийственным пламенем яростной ссоры. Опершись на трость, Нино развернулся всем корпусом – шея подводила старика, вертеть головой не было сил – взглядом обыскивая комнату. На столике у окна между стопкой зачитанных книг и хрустальным кувшином с водой стояла коробка с сигарами.
- Подай мне сигару, мальчик, не заставляй старика вставать, – словно потеряв интерес к прежнему разговору, попросил дон. – И сядь, я хочу, чтобы ты рассказал мне о твоей семье. Тебе давно пора стать отцом. Или твоя жена не способна к материнству?

Отредактировано Нино Боргезе (2010-10-13 16:54:46)

10

Прохладная змейка пота щекотно заскользила по позвоночнику, и тонкая ткань рубахи прилипла к горячей от испарины коже. Риккардо досадливо дёрнул плечом, и нахмурился уже чуть явственнее.  Между нежеланием дать деду хоть булавочного размера повод к неудовольствию, и необходимостью не уступить своё,  - грань стала напоминать волос. Причина этого маскарада по-прежнему оставалась мужчине неведомой, и это мешало проанализировать создавшуюся ситуацию, и из-за этого было тревожно. Себя несобранного и рассеянного Ричард не выносил, не дай бог в таком виде явиться в суд или на встречу. Сожрут с потрохами. Но с дедом всё было иначе, и внутреннее противостояние завязывало нервы в мучительные узлы, мешало  состоянию  самоуверенного контроля к которому мужчина привык на своей территории. Он всегда знал, что терпит фиаско, поспешно покидая «родной дом» едва только получает разрешение уехать, и стоило, вероятно, просто провести несколько дней рядом с дедом. Но сама мысль об этом заставляла цепенеть и Риккардо сбегал. В своём мире он почти не вспоминал про Нино Боргезе, не вспоминал, тщательно избегая любого повода лишний раз подумать об этом человеке. Так он научился не думать об отце и смерти матери, хладнокровно думая, что в мгновения, когда эмоциями удаётся возобладать над рассудком, то всё человеческое в нём оплавляется воском чёрной свечи. Личность подавляется взбесившимся чудовищем, а чудовище творит такие зверства, так безжалостно истязает себя и других, так рычит и беснуется, что нет ему ни оправдания, ни утешения, ни прощения.
-Они настраивают против меня Семью, - и снова речь  плавная, но чуть замедленная, сродни осторожному шороху песка под обувью крадущегося вора, который не хочет, чтобы его застали врасплох, -  им известно, что придраться не к чему, я исправно выполняю свою работу.
Взгляд сверху вниз, и чернильная пустота сверкнула сталью:
-Пусть они при мне повторят свои опасения, воистину будет интересно посмотреть в глаза тем, кому Вы, сэр, так доверяете.
Ричард говорил без издёвки, сарказма или иронии, но ему было, что терять, а разговор приобрёл неприятный оборот.  Немного разбираясь в привычке деда ронять зёрна замысла в форме ничего не значащего вопроса, и не всегда развивать тему вывода об услышанном, то можно было себе представить, что он вцепился в идею расстаться с Вегасом как клещ.  Перечить было опасно, но твёрдо стоять на своём было просто необходимо.
Жало взгляда дона ткнулось, словно в глаза вонзили раскалённые прутья, и Риккардо невольно сглотнул, собираясь, сосредотачиваясь и чувствуя, как предательские полоски тепловатого пота поглаживают позвоночник. Игра в кошки – мышки была стара, как мир, но пусть же уже дед натешится. Он, его сын, его свора и лакеи.
Пауза и внимательный взгляд под звон крови в ушах, и уютную тишину гостиной, где в размашистых бликах светильников так мирно можно было бы проводить время, наслаждаясь покоем в кругу семьи. Шёпот капель дождя за окном. Приглушённая какофония Чикаго, - города чуждого полукровке, города, где враждебность, как и дружеское расположение можно приобрести вне зависимости от заслуг.
Молча повиновался, когда старик попросил сигару. Было даже странно нарушить внезапную притягательность тишины, и Риккардо вдруг ощутил, что ноги стали словно ватными, так свинцовым напряжением налились мышцы во время разговор. Сел и, слушая, что говорит дон дальше, вскинул на него взгляд полный недоумения:
- О моей семье?
Мужчина действительно первые мгновения недоумевал. Свой брак  он воспринимал, как необходимую нагрузку для статуса в обществе и клане, но назвать это молчаливое сожительство «семьёй» даже у него не поворачивался язык. Он, конечно, жил с навязанное ему женщиной, но проводил с ней так мало времени, что порой просто забывал о её существовании. Узы. Таинство. Семья. Всё это было так перевёрнуто с ног на голову и лишено смысла, что мужчина и в тридцать лет не испытывал желания стеснять себя. А теперь, когда голова была забита нависшей угрозой потери своего города, вопрос о каких-то детях и супруге вызвал глухое раздражение:
- Н-не думаю, что это т-тема для обсуждения.
Взгляд стал отчуждённым и холодным. Голос же звучал ровно, словно обсудили погоду на завтра. Ричард сидел в кресле, откинувшись на его спинку и, устроив расслабленные ладони на удобных подлокотниках. Поза дышала расслабленностью утомлённого хищника, но внутри жгутом завязан пружина, а глотка перетянута глухим, не вырванным рычанием. Свою территорию обычно защищают инстинктивно.

11

Приняв сигару из рук внука, Нино с удовольствием втянул ноздрями крепкий теплый запах туго скрученных табачных листьев. Первую папиросу он выкурил, будучи мальчишкой-сорванцом, а вот первую сигару только когда отец признал его серьезным и достойным доверия человеком. Вчерашний  хулиган, перебивавшийся мелкими, но выгодными делишками в неспокойных кварталах Чикаго, теперь он носил звание капореджиме, стал уважаемым членом клана и отвечал за каждого из своих солдат. Дон Боргезе ухмыльнулся, припомнив, как купил тогда шляпу и галстук, чтобы смотреться внушительнее, сменил часы на те, что помассивнее и взял коробку сигар в дорогой табачной лавке. От терпкого и тяжелого дыма саднило губы, он привыкал курить степенно, неспешно смакуя вкус хорошего коньяка в доброй компании. Различать фруктовые и цветочные ноты благородного напитка, наслаждаться легким аромат ванили и игрой янтарных бликов в стекле пузатого бокала он научился позднее, как и разбираться в людях, узнавая среди них врагов и друзей. Годы прошли, Нино понял, что обстоятельный человек делает деньги даже когда ведет праздную беседу, ноги кормят только голодранцев.
Охлопав себя ладонями, Нино достал из кармана коробок с измятыми уголками. Сухо чиркнула спичка, и огонек заплясал на ее головке, уклоняясь от легкого сквозняка. Морщинистой рукой прикрыв хрупкое пламя, дон жадно раскурил сигару, выпуская изо рта клубы едкого дыма.
- У тебя ведь тоже свой интерес в Лас-Вегасе. Свой, не семейный, – старик задумчиво разглядывал припорошенный пеплом уголь сигары. – Ты противопоставил себя клану и родне, презираешь семейные ценности, но не отказываешься от привилегий. Нехорошо, Риккардо.
От колючего гнева, острыми осколками битого стекла рвущегося наружу, не осталось следа, дон Боргезе смотрел на внука с холодным осуждением. Как на чужака, нарушителя границ и неписаных правил этого дома. Таких принято держать на некотором отдалении, но не спускать глаз. Оценить опасность посаженного под стеклянный купол скорпиона, понаблюдать, как тварь бесится, кидаясь на невидимые преграды, и удалить ядовитый хвост. Из  дикого создания не сделать ласкового питомца, из нелюбимого ребенка, привыкшего бояться и ненавидеть, не выйдет друга и опоры старику. Но пока лучше обезоружить и держать его поблизости, чем дать время собраться на своей территории.
- Я хочу, чтобы ты остался, мальчик, – пожелание было высказано тем не терпящим возражений тоном, после которого ответить отказом, значит развязать войну. – Позвони своему доверенному в Лас-Вегасе, пусть примет дела. Позвони супруге, предупреди, что задержишься в Чикаго. Ей не следует волноваться, ты останешься в доме своей семьи.
Размеренно излагая пункты поручений, как привык со своими подручными, дон Боргезе пристально смотрел на сидящего напротив молодого человека. Вальяжная поза, расслабленные плечи и пальцы, покоящиеся на подлокотниках кресла, скрывают внутреннее напряжение. Нино не умел читать души людей по их глазам, но тревогу и растерянность внука, почуявшего угрозу своему феоду, он разделял. В доме напряжение нарастало долгих три дня, с момента, как старый дон не вышел встретить внука, не пригласил к себе. Все в ближнем кругу ждали исхода сегодняшней встречи, волнение и досада Риккардо, непосредственного участника, во много раз превосходит переживания зрителей.
- Отмени встречи с клиентами, скажем, на пару недель, – старик улыбнулся почти добродушно, если бы не жесткий взгляд. – Это не повредит твоим делам. Говорят, ты хороший адвокат, они дождутся тебя.
Старик не помнил, курит ли внук сигары. За последние лет шесть или семь у них не выдалось времени для разговора, кроме как о делах. Едва отчитавшись за успехи и проступки, принимая с одинаково стоическим терпением скупую похвалу, унизительные выволочки или равнодушный кивок, Риккардо торопился покинуть дом, где родился и рос его отец. Нино ни разу не сделал попытки удержать его, радуясь тому, что нет нужды чаще видеть кукушонка. Себе он отмерил не один век, о покое никогда не думал, не утратив в старости ум и хватку, и верил, что успеет совладать с внуком, едва змеиная натура того покажет свою суть. Вышло иначе. Срок его жизни последними песчинками стекал на дно стеклянного сосуда, а внук вот-вот войдет в полную силу. Самое время для разговора под сигару.
- А теперь, когда тебе некуда спешить, и до ужина у нас есть время, расскажи, как поживает твоя жена? – старческое благодушие так не шло дону, он спустил внуку грубость, но когтей расцеплять не спешил – Тебе пора сделать ей ребенка. Вы столько лет вместе, это уже стыдно.

Отредактировано Нино Боргезе (2010-10-15 19:02:51)

12

Отец тоже курил сигары. Толстые, с палец. Вонючие, от запаха которых першило в горле и слёзы наворачивались на глаза. Маленький Рико морщился и со смехом отворачивался, когда крепкие руки подхватывали  мальчика, поднимали на плечи, а от улыбающихся губ пахло этим жгуче-тропическим ароматом крепкого, кубинского табака.
Оцепенение лишь на долю секунды и стряхивает с себя эти воспоминания, словно собака отряхивается после купания. Быстро, нетерпеливо, досуха. Риккардо давно разучился баловать себя излишней дозой сантиментов, а уж теперь, когда на карту положено будущее, и вовсе не находит, что ведёт себя разумно, реагируя на обрубок фаллического символа – сигару в руках человека, которого не выносит. И теперь, слушая неторопливо внушение, с деланным равнодушием впитывая тяжёлые, будто задубевшая кожа реплики, понимает с мучительной ясностью, что дон пригласил его, чтобы решить, -  жить Ричарду или подохнуть, как безродному ублюдку. Сердце от этого вздыбилось в самую глотку, но на лице не дрогнул ни один мускул. А страх был, страх пронзил нежное месиво нутра, и защекотал под ложечкой, царапая потихонечку, но так отчётливо, что первой мыслью было просто вскочить и вцепиться старику  в глотку. За этот тон, за право решать, а главное за то, что заставляет бояться за свою шкуру. Мужчина знал, что его бы убили и раньше, но по какому-то капризу этого человека, что так бережно баюкал сигару между пальцев, холодно рассматривая прижатого к стене кровника, он всё ещё был жив. Вопрос «почему» хотелось задать годами, но опасался, что сорвётся, услышав ответ. И вот снова замечание, от которого вцепился пальцами в подлокотник кресла, так, что побелил костяшки:
-Привилегии я заработал, - бесстрастный голос, - с-семья отвернулась от меня, как от чужака, но я не забываю о её благе, и она значит для меня б-больше, чем Вы можете себе представить.
Выдохнул, справляясь с обычным раздражением. Старик в упор не хотел воспринимать внука всерьёз, выматывал подозрением и постоянными напоминаниями о том, что Ричард – чужак. А теперь её и лишил возможности отказаться от «гостеприимства» тем, что приказал остаться рядом. Сомнений не было в том, что стоит ответить «нет», как полетят головы. Развязать войну в клане при таком невыгодном расположении фигур на доске Риккардо позволить себе не мог, гордо подняться и хлопнуть дверью сейчас, когда от него зависели жизни ни одного десятка человек, не мог тем более. Он был хозяин своего города и своих людей, и глупая бравада и бряцание оружием сейчас сведёт на нет всё, над чем он кропотливо работал, создавая свою империю. Страшно глупо было бы потерять её из-за собственной гордыни. Глупо и неосмотрительно, и, если старик умрёт оставив клан в состоянии войны, то обуреваемые утратой горячие головы могут повернуться в сторону Вегаса и его хозяина, а этого нельзя было допустить. Но целовать руку было так унизительно…
-Как скажете, сэр.
Сухо. Без эмоций. Почти смиренно. Опустил глаза, словно принимая волю деда, сам же скрыл как сверкнули недобрым блеском глаза. Знал, что сейчас те, кто его недолюбливают будут торжествовать, но те, в ком он был абсолютно уверен – поддержат. Две недели…Две недели…Мозг лихорадочно соображал. В это время обойдутся и без него, в конце-концов, можно обмениваться информацией и без личного контакта, а через две недели будет окончательно ясно на чьей чаше весов будет сила. Не дать себя убить за каких-то четырнадцать дней, это ведь реально, верно, Ричи?
Вздохнул. Это чертовски сложно – выжить. Поднял взгляд на деда, и ровным голосом, почти не заикаясь стал рассказывать про свою жену. Какие-то истории из её жизни, иногда запинаясь, потому что толком не мог ничего вспомнить, совершенно не знаю ни вкусов, ни предпочтений, ни склонностей своей жены. Про ребёнка скорбно помолчал, всем своим видом демонстрируя, что тема очень болезненная. Закончил сдержанным:
-… У нас непростое время, дедушка, - потёр лоб, словно сосредотачиваясь, а сам с трудом вспоминал, как зовут женщину, с который он не спал уже лет пять, и которую видел, дай бог дюжину раз за последний год, предпочитая ей ночи с мужчинами, - но я убеждён, что уговорю Виту подумать.
Виттория. Да, вспомнил. Его жену звали Виттория. Виттория Перуджи.

13

Согласие краткое, как если бы каждое слово выдирали из тела клещами, бросая окровавленные ошметки уязвленной гордости на съедение преданным псам. Другого ответа старый дон и не ждал: нахальному мальчишке не достало еще смертельной ярости и сил, чтобы скалить зубы в лицо хозяину. Принял, проглотил, не поперхнувшись, приказ оставаться здесь, в Чикаго, в неродном доме, принадлежавшем кровному родичу. Ему приветливый особняк Боргезе, как вражеский плен, из которого бы выбраться живым. Что для него, с легкостью признающего себя чужаком и как будто даже бравирующего этим, значит семья?
Справляясь со своими обязанностями, Риккардо на деле доказал верность семье и исполнительность, достойную похвалы. Ему доверяли, охотно подчинялись, а он принимал эту власть, как заслуженный приз, ценную игрушку, с которой мог ловко управляться и вскользь пожалел бы, разбив. Нет привязанностей, нет ответственности. Дорожа тем, что создал и сберегал, дон Боргезе презирал полукровку за самолюбие и то, что ценит семью, как средство для удовлетворения своих нужд. В окружении его внука достаточно людей, готовых за плату или особое к себе отношение стучать на собственного патрона, от них приходят дурные известия.
Мысленно старик делил клан, как именинный пирог, на неравные липкие ломти – сторонники, враги, завистники Риккардо и те, кто останется нейтрален, будет выжидать до тех пор, пока не определиться и не укрепиться перевес. Дележ выходил приблизительным, но заставлял сомневаться в том, на чьей стороне будет сила случись разыграться открытому конфликту внутри семьи. Успехами, высокомерием и неожиданно высоким положением младший Боргезе настроил против себя многих в семье: старики не любили выскочку-полукровку, молодым и амбициозным он был как кость в горле, ненавистный конкурент. Но были и те, кто оценив по достоинству заслуги Риккардо готов был пойти за ним, признав нового вожака. Абсолютного большинства не выходило. И был еще Вегас – доходное проклятие семьи, требовавшее постоянного надзора – и послушные внуку головорезы, которые будут защищать территорию своего молодого босса, не жалея шкуры.
Как это далеко от семейственности, принятой на Сицилии. Порция порченой американской крови, этот дефект уже не исправить, можно только устранить последствия.
На протяжении всего рассказа дон не проронил ни слова. Он молча кивал, иногда в немом удивлении вздергивал бровь и снова согласно кивал в такт монотонной речи, не торопил, когда молодой человек сбивался, не переспрашивал, не подбадривал. Казалось, он дремлет под однообразный словесный гул, потеряв нить  повествования еще в самом начале, как это бывает со стариками. Не сильно вслушиваясь, Нино все-таки слышал все, о чем говорил внук, но не вникал в суть произносимого, попутно сожалея о том, что женщина не смогла внушить внуку привязанности. Длинный вымученный монолог дал дону необходимое время, время понаблюдать и поразмышлять.
- Это хорошо, Риккардо, – кивнул и загасил сигару о дно пепельницы, подводя итог разговору. – В твоем возрасте у тебя должны быть наследники. Я еще рассчитываю увидеть правнуков.
После удара, очнувшись в стерильности больничной палаты, когда вернулась речь и зрение, первое что спросил дон – "сколько мне осталось?". Тогда он хотел знать, сколько еще протянет, успеет ли завершить дела и позаботиться о семье. Прежде не смевший врать ему, Мигеле теперь опускала глаза, в попытке избежать ответа, отговаривался плохим самочувствием старого друга и пациента, но сдался. Неутешительное год-другой, если Нино станет беречь себя и если внезапное волнение не спровоцирует новый удар, успокоили старика. Но меньше всего он беспокоился тогда о продолжении рода и рождении правнука, считая эту ветвь мертвой.

14

Семейная беседа плавно завершалась, и привела лишь к тому, что Риккардо узнал, что старик категорически не собирается умирать. А, если наобещать ему правнуков, то будет жить вечно, экое досадливое недоразумение. Не то, что Боргезе – младший стремился поскорее возглавить клан, собственно, ему хватало и своей вотчины, но аппетит приходит во время еды, и настроение получить всё сполна иногда посещали разгорячённый неудовольствием от очередного дедова поучения рассудок. Существовала и более серьёзная проблема, это консильери дона – надёжнее правой руки не может быть даже у живого человека, когда все конечности работают в унисон. Но время было разобраться и в нём. Правда был ещё и сын Нино Боргезе, но Ричард откровенно говоря, всерьёз не относился к этому птенцу, и плохо представлял, что с ним можно было сделать вообще. Зато он отлично знал, что мальчишка – уязвимая точка дона, и при случае именно в неё можно вбить кулак. И желательно по локоть, так чтобы кровь брызнула фонтаном, пачкая ботинки.
-Зачем Вы приглашали меня, сэр? – с мягкой настойчивостью в голосе, - я же знаю, что не для того, чтобы обсудить правнуков.
Помолчал, и на этот раз рот дёрнулся в усмешке:
-Когда Вы интересовались в последний раз моей семьёй, дедушка, это было на второй день после свадьбы, довольно давно, согласитесь, а теперь же говорите о внуках, изображаете заботливого деда, расспрашиваете, словно собираетесь позаботиться и о них.
Выделал голосом позаботиться и в голосе треснул лёд. Усталый взгляд на старика:
-Годами, сэр, годами, мы не говорим ни о Вас, ни обо мне, так чем вызваны перемены? Ваш доктор считает, что опасность миновала и Вы ещё проживёте добрых два десятка лет, так, значит, ни о какой предсмертной агонии речи быть не может. Давайте хоть сегодня поговорим прямо, и Вы скажете, что ждёте от меня, и каковы Ваши планы.
Помолчал, присматриваясь к лицу деда. Угли глаз по-прежнему пылали, как у молодого, того, каким запомнил в день убийства матери. Сердце сжалось стальным обручем, но голос не дрогнули ни на полтона:
-Две недели ждать неизвестно чего, демонстративно бывать под рукой, когда позовёте, утешать рассказами о женщине, которую я не люблю и никогда не буду любить,  развлекать тем, что от бездеятельности буду лезть на стену, да, да, я не привык сидеть без работы, поверьте, это творит с человеком ужасные вещи, у него портится настроение и характер, - сдержанная улыбка, - во всём этом просматривается какой-то фарс, и я со всем почтением попросил бы объяснить мне его значение.
Ливень хлестал в стёкла, сотрясая оконные рамы, словно это были бумажные китайские фонарики, а расплывчатые блики светильников с улицы трепыхались на подоконниках, словно диковинные узоры. В сорвавшемся гуле вечернего города совсем отдалённо нарастал раскатистый рык грозы. Глянец листвы хлестал так звонко, словно лопались струны. В полумраке витками наматывалось напряжение сгущающихся вечерних красок. И огниве тускло освещённой гостиной пряно плыл сигарный дым, оседая невидимым пеплом на пол.

15

Старик неодобрительно хмурился, исподлобья глядел на позволившего себе вольность выказывать недовольство и требовать разъяснений внука. Не в меру энергичная реакция мальчишки раздражала дона, как бесит утомленного прожитыми годами сторожевого пса звонкое тявканье щенка: рыкнуть разок, оттаскать за шкирку ублюдка, пока не одумается и не отползет прочь, поджимая куцый хвост. Прогнать бы к черту... только глаз спускать с бестии нельзя. Умный и осторожный, Риккардо теперь станет вертеться ужом, до поры скрывая ядовитое гадючье жало. Будь он чуть поспешнее грубее, и собственная отрава уморит его самого, но мальчик не допускает осечек, не придерешься к безупречному маскараду гордого повиновения.
Тихо ступавший по краю, он так некрасиво сорвался сейчас, нарушив иллюзию семейного покоя, поднял голос на старшего, осмелился спрашивать, ставить под сомнение справедливость приказа. Неудовольствие дона Боргезе, брезгливая отчужденность и блеклая злость на выродка приблудной девки бурлили тухлым варевом в душе, куда там чистому гневу. Будь на месте Риккардо другой, дон велел бы свернуть шею наглецу. Родного внука же хотелось выпороть до обидных слез и жалостных всхлипов мальчишки, не убить. Та же сицилийская кровь в его жилах, все-таки... хоть и порченая дурной примесью.
- Кто дал тебе право задавать вопросы? – нарочито медленно, словно вычерчивая каждое произнесенное слово, заговорил старик. – Или прошли времена,  когда приказ дона уважали и принимали, не смея обсуждать? Не зарывайся, мальчик.
Его мать была наглой американкой, об этом захочешь и не забудешь. Несчастный Орсино боготворил ее, он увлекся красавицей с подвижным полным ртом и смешливыми глазами, не замечая своенравия, портящего приличную девушку, и змеиный ее характер. Если бы тогда он принял волю отца безропотно, подчинился желанию его устроить для сына счастливый брак, был бы жив теперь, была бы жива его супруга и внуки и правнуки радовали бы старого Нино. Орсино проявил истинно итальянское упрямство, столь ценное, когда его употребляют в дело, и губительное если расходовать его на прихоть. И поплатился за свою беспечность, за пренебрежение отцовским предупреждением. Пылкая любовь сошла, как слой краски с порченых гнилью досок, от семьи остался один только балаган. Несносная американка смела кричать на мужа, втягивала его в шумные споры, из которых выходила победительницей, а он всякий раз раздумывал, прежде чем поднять руку на нее, присмирить чертову суку. Откуда ждать почтения и уважения к традициям в ребенке, выросшем среди безумия семьи, в которой жена не слушает мужа, а муж прощает жене издевки и дурной нрав?
- Две недели. Тебе полезно будет сбить спесь и вспомнить, что ты младший в семье. В Лас-Вегасе у тебя много воли, что порождает гордыню, а она грех, – старик неприятно усмехнулся, морщины на лице обозначились глубже, отчего лицо стало похоже на гротескную маску, высеченную из сухого дерева. – И не беспокойся по поводу безделья. Работа тебе найдется.
Уверенный, что Риккардо пожелает прибрать семейный бизнес если не из алчности и того чисто американского нахальства, унаследованного им от суки Саманты, так ради того, чтобы досадить деду, дон Боргезе не был настроен уступить ему хоть кусок. Жестокость решительность и бульдожья хватка хорошие качества, с такими легко усмирять подчиненных и отпугивать жадных до поживы врагов, но достанет ли ему терпения и ответственности? С него станется пустить в расход себя и весь клан ради порыва, одним бездарным проступком загубив все, да еще и спасти свою шкуру в последний момент. И только подозревая во внуке эту черту, некоторую беззаботность в погоне за развлечением, деньгами, дурной славой, старик готов был костьми лечь, чтобы клан не достался ему.
- Для семьи теперь трудное время. Тебе подыщут занятие, достойное адвоката. Или ты посмеешь ослушаться и уехать?


Вы здесь » The City of Chicago » Жилые районы /the urban residential districts/ » Особняк клана Боргезе <


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC